Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

— Гитарный деятель? — переспрашивает Маэстро. — Происки князя тьмы? Да еще грешил сочинительством?.. Миклуша, ты что, обалдел?!

Уличенный Мокей Авдеевич пытается объяснить, хотя знает, прощения ему нет, но все-таки…

— У меня жили два странника, — начинает он, — два пилигрима… Один из них — донецкий шахтер. Во-от такие кулачищи, но душа ангельская… Само смирение и святость. Я наотрез… Какие еще деньги за жилье! Гратис, и все! Тогда он и предлагает: «Может, кому морду набить? Говори, кто тебя обижает?» Ну, морду не морду, а припугнуть…

— Миклуша, — неожиданно перебивает его Скуратов, с лица которого уже минуты две не сходит мучительное выражение, — ты не помнишь, как зовут архитектора… Ну, этого, кто построил биодом в Вене… Ну, бывшего моряка… Он вроде тебя вечно в разных носках…

— Как же… Дай бог памяти… Фердинанд… А нет! Фриденрайх Хундертвассер Регентаг Дункельбунт! — отчеканивает Мокей Авдеевич, вытягиваясь в струнку и перекидывая через плечо конец яркого фиолетового шарфа. Под ним, в прорехе рубашки с нестройным рядом разнокалиберных пуговиц, светится майка.

— Да! — восклицает Маэстро, довольный наступившим порядком и тишиной. — Коридоры в биодоме похожи на свежепротоптанные тропинки. Полы волнистые. Там поют птицы, растут деревья. — Маэстро протягивает к Ивану Лазаревичу руки. — Геометрия прямых линий аморальна, друг мой. От нее душевные болезни, склоки, анонимки… Подлец — он всегда желудочник… Зачем вам это?

Иван Лазаревич, криво улыбаясь, качает головой, как человек, попавший в общество умалишенных, и круто поворачивается к Ниночке, чтобы поставить перед ней школьный листок с очередными похоронными нотами.

Певица Оля тоскливо ждет, когда Маэстро переключит внимание на нее. В кои веки выбралась, и вот пожалуйста — у Маэстро на уме лишь Мокей Авдеевич.

— Старца нет! Вы не знаете, что с ним?

Мое неведение взвинчивает Скуратова еще сильнее:

— Как мне хочется его посечь! Негодяй! Не мог позвонить. Вокруг происшествия, грабежи… Позавчера, представьте себе, Мика приехал к нам на дачу, перелез через забор и угодил в канаву. Он же страшно беспомощный! — И, обратившись к певице, сердится: — Продолжай-продолжай! Не впадай в мировую скорбь. «Где мне силы взять?..» должно звучать просто, без надрыва. Петр Ильич писал эту музыку для коронации… — Маэстро запнулся: — Кажется, Александра III?.. Да! Его! Иллюминация, царские вензеля и короны, гирлянды разноцветных фонариков, факелы… Понимаешь, что такое исполнять кантату в Грановитой палате? Первым лицам государства?! «Где силы взять?..» — спрашивает не кто-нибудь, а юноша-воин, идущий на подвиг. К богу обращается, Христу-Спасителю. Понимаешь? К высшей силе. Это только в плохой литературе герои не сомневаются. Ты сейчас не Оля, не студентка консерватории. Ты — Зоя Космодемьянская. Тебя фашисты спрашивают: «Где Сталин?» — а ты отвечаешь: «Сталин на своем посту!»

Все привыкли к тому, что Маэстро не говорит банальностей, но столь неожиданный оборот собьет с толку кого угодно. В устах Скуратова имя вождя утратило скандальную мрачность и стало в один ряд с гитарным Аполлоном Тиграновичем, обретя маскарадность, которая могла бы заставить грозного властителя наложить на себя руки. Что это Маэстро ударился в политику? По-моему, он иногда сам не понимал, куда его несет. Не знал Скуратов, что юная партизанка Зоя была не только дочерью народа-победителя, но и просто дочерью своего отца — «врага народа» и подвиг ее — еще и жертва во искупление родительской «вины». Устроитель же ее чрезвычайной безотцовщины, земной идол, чей портрет, вознесенный позднее над победной Москвой, светился на небе, и в час казни партизанки оставался для нее тем, кем был Спаситель Христос для далекого юноши-воина. Но сейчас другая беда: наша современница Оля, которая разучивала партию воина, не верила ни в бога, ни в черта, ни в идола — сверженного, развенчанного, выдворенного из мавзолея.

«Кто укрепит меня? Укрепит меня-а-а…» — пела она, но голос ее не выражал ничего, кроме профессионального умения.

Однако Скуратов не отчаивается. Кивнув на меня, он приказывает Оле:

— Пой Лерочке. Ее любимого Давыдовского.

Неслыханный, царский подарок! О таком можно только мечтать.

Снова тот же голос, но теперь задевающий не слух, а душу, отрешенно-тихо начинает:

— «Ныне отпущаеши раба твоего, владыко…»

Старец Симеон обращался к своему богу. Он окончил земной путь, увидел новорожденного младенца, которому суждено искупить грехи человеческие, и теперь уходил с миром.