Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

— Уровень вашего достоинства — миланский «Ла Скала», но увы… ведь это же нереально.

Польщенный тенор не находит слов благодарности, он счастлив, над ним появляется нимб, у него вырастают крылья, гордые, перламутрово-белые, трепещущие, они мешают ему выйти; пятясь, он утыкается в одежду, нахлобученную на одноногую рогатую вешалку, и его укрывает упавшее пальто Мокея Авдеевича.

Пока, путаясь, теряя перья и ломая крылья, тенор с отвращением сбрасывает его с себя, Маэстро подталкивает кончиком ноги поверженный нимб и плотнее прикрывает за беглецом дверь.

Достается и старцу.

— Ну-ка, Миклуха, дай иголку немедленно, — строго говорит Скуратов, — пришью тебе вешалку. И не уверяй, пожалуйста, будто это женское занятие.

— Эх, Володя, когда-то я мастак был… Три работы как на заказ выполнял. Любо-дорого… — мечтательно откликается Мокей Авдеевич. — Колол дрова, вдевал нитку в иголку и вынимал занозы. А теперь что ж… И зрение не то, и сноровка другая… Да и ушко игольное, сказать по правде… Не ушко, а дребедень.

— Мокей Авдеевич, а где же нож? — укоризненно спрашивает Ниночка.

— Ох, мадам, простите! Запамятовал, остолоп! — И Мокей Авдеевич кидается к портфелю.

От неловкого движения к ногам Скуратова летят пряники. Маэстро с неудовольствием нагибается, однако проворная Ниночка опережает его.

Мокей Авдеевич меж тем вынимает из портфеля нож — огромный, разбойничий, с блестящим лезвием, настоящий тесак. Таким впору туши разделывать, да не какому-нибудь хлипкому мяснику, а заправскому скотобою.

— Бутафорский? — легкомысленно спрашивает Ниночка.

— У вас, мадам, одно баловство на уме, — стонет Мокей Авдеевич. — Где ж это видано, чтобы бутафорским людей резали?.. Ох, прости меня, грешного… Я, видите ли, третьего дня был в гостях у одной благородной особы на Арбате, за домом Прянишниковых… Раскланялся в первом часу и пошел себе восвояси. Свернул в переулок — и нос к носу… два злодея… отъявленные мерзавцы: «Батюшка, батюшка…» Небось подумали, что я священник и денег у меня полон портфель…

— Мика, сколько раз я тебе говорил: укороти волосы! Вечно тебя принимают то за служителя культа, то за Льва Толстого… В самом деле, не разберешь: профессор или дворник! А знаете, однажды Мику просили позировать в костюме Пугачева. Бараний тулуп, малиновое полукафтанье… Но он отказался в последний момент… Достойнейший человек. Плата балбеса смущает. Неловко, видите ли, ему… за деньги позировать.

— Да у меня ведь пенсия…

— «Как же смел ты, вор, назваться государем?!» — продекламировал Маэстро, глядя надменным властным вельможей. — «Я не ворон (возразил Пугачев, играя словами и изъясняясь, по своему обыкновению, иносказательно), я вороненок, а ворон-то еще летает».

— Один нож приставил, — не обращая внимания на Маэстро, продолжал Мокей Авдеевич и задрал бороду, чтоб ребром ладони упереться в горло, — а другой кирпичом по башке. Бац! Очнулся — никого, портфель вывернут… И рядом этот нож. Взял хоть его… и зря… нечистый попутал…

В глазах Мокея Авдеевича появилась такая боль, что Маэстро не выдержал и отвернулся. «Что мне с ним делать?! Доверчив, доверчив, ну просто как ребенок», — с досадой пожаловался он Бетховену и даже пристукнул по стулу кулаком.

Обеспокоенный Мокей Авдеевич виновато замолчал, заранее соглашаясь с упреками в свой адрес. В его позе столько самоосуждения, так смиренно лежат на коленях его руки и так трогательно выглядывают из-под ветхих манжет брюк голые лодыжки, что невольно улыбнешься.

— Не смейтесь над, Микой! — грозно предупреждает Скуратов. — Марья Юрьевна Барановская говорила: «Не смейтесь над Мокеем Авдеевичем. Это не-счаст-ней-ший человек!»

Что-то обидное было в отчеканенной фразе. Она могла испортить настроение кому угодно. При мысли о родниковой воде, которую старик вез откуда-то из-за города, по морозу, в своем демисезонном легком пальтишке, она казалась и вовсе бестактной. Но Мокей Авдеевич и не думал обижаться.

— Да, Марья Юрьевна, светлой памяти, благоволила ко мне, хотя вид у меня был… не приведи господь!.. В ту пору я ходил в калошах, перевязанных веревкой…

Маэстро пьет чай, растягивая удовольствие, он приберегает воспоминания на потом.

— А милиция? — наконец вступает и он Мику как-то посадили в кутузку. Да-а. Представьте себе. Остановили прямо на улице: «У вас на одной ноге ботинок черный, на другой — коричневый. Вы портите вид города, а у людей праздник». Часа три продержали. Да, Миклуша?