Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

— Мика, а помнишь Марьи Юрьевны страсти в Даниловом монастыре?

— Как же не помнить… И забыл бы, да вот поди ж ты, забудь.

— Кошмар! — подтвердил Скуратов. — Почище нынешнего «Феллини»!

— Пожалуй, что и почище… Не в пример… Дальше некуда. Шабаш сатаны! — опять согласился Мокей Авдеевич, подогревая наш интерес.

Уловив его своей артистической душой, не безразличной к женскому вниманию, Маэстро заговорил громче:

— Образованнейший человек эта Марья Юрьевна. Она знала прошлый век как никто. Однажды мы гуляли с ней по Донскому монастырю. Она показывала на могильные плиты так, словно под ними лежали ее знакомые. «Вот здесь Иван Иванович, премилый господин, он спас того-то и облагодетельствовал семью такого-то, большой любитель света… А тут Николай Петрович, он женился на княгине такой-то, состоял в родстве с декабристами… А здесь удивительный князь. Ничем особенным не отличался, но умер интересно. Выпил бокал вина — и готово!» Это нужно слышать! Она была у нас консультантом по эпохе. Специально пригласили, когда ставили «Декабристов» Шапорина. Я пел Рылеева. Труднейшая партия… Особенно в последнем акте. В кандалах… «Тюрьма мне в честь, не в укоризну…»

— Эк куда тебя понесло, — нахмурившись, перебил Мокей Авдеевич, — скачешь с пятого на десятое.

— Вот именно, — спохватился Маэстро. — Так вот, Марья Юрьевна Барановская была секретарем комиссии по эксгумации… Ну и работка, доложу вам, — дежурить при гробах. Переносить их с одного кладбища на другое.

— Кого переносили, а кого и нет, — уточнил Мокей Авдеевич, не позволяя Скуратову чересчур вольно обращаться с фактами.

— Ну, это как водится… — согласился Маэстро. — От широты душевной кое-кого сровняли с землей, как мусор. У нас ведь недолго.

— Наломали дров, накуролесили, а теперь хватились… Дуралеи… Вот когда кощунство-то началось.

— Вскрывали могилы Гоголя, Языкова, Веневитинова…

— Извини! Веневитинов Дмитрий Владимирович покоился в Симоновом монастыре, — снова уточнил Мокей Авдеевич.

— Да, но перстень на его руке был из раскопок Геркуланума! — взорвался Маэстро, не выдержав очередной придирки, и, раздраженный, продолжал настаивать: — И подарен был Зинаидой Волконской! Это Марья Юрьевна позже передала его в Литературный музей. И она записала, что корни березы обвили сердце поэта. И она сказала, что зубы у него были нетронуты и белы как снег. Я тебе больше открою — и знай, что об этом ты ни от кого не услышишь, — Марья Юрьевна поцеловала прах Веневитинова в лоб и мысленно прочитала его стихи.

На сей раз Мокей Авдеевич промолчал, и Маэстро, остывая, продолжал убеждать:

— Да-а! Она доверила мне с глазу на глаз. Поразительно! Откуда у двадцатилетнего юноши такой дар предвидения? Он как будто чувствовал, что произойдет через сто лет.

— Не напомнишь, а?.. — смиренно попросил Мокей Авдеевич. — Проку-то на клинических гневаться.

— Не надо бы тебя баловать… Ну, ладно… Я незлопамятен. — И Скуратов остановился под деревом, тень от которого сетью лежала на снегу:

В это время ветер рванул крону, тень ее закачалась под ногами, придавая нашей неподвижности иллюзию движения. Мы как бы заколебались, теряя опору, подвластные заклинанию:

Скуратов замолчал и первый вышел из колдовского переплетения теней. Вслед за ним шагнули и мы, с облегчением ощутив твердую почву.

— Но вот дошла очередь до Хомякова, — продолжил Маэстро. — Идеолог славянофильства, интереснейшая личность… Подняли гроб, открыли, а на усопшем целехонькие сапоги… В тридцатые-то годы! А вокруг беспризорники-колонисты, они жили в монастыре. Как они накинутся на эти сапоги! Если бы не Марья Юрьевна, разули бы. А пока она отбивала Хомякова, кто-то отрезал от Гоголя кусок сюртука.

— Вроде даже и берцовую кость прихватил, — добавил Мокей Авдеевич, мертвея от собственных слов. — Гоголь потом стал являться мерзавцу во сне каждую ночь и требовать кость. И за две недели извел. Безо времени. Покарал похитителя.

Мы шли длинной малолюдной улицей, выходящей на суматошную вокзальную площадь, — там, в сиянье огней, клубился холодный неоновый дым.

Перед нами скелетными рывками мотало на деревьях перебитые ветви. Повисшие, они напоминали рукокрылые существа — каких-нибудь летучих мышей или вампиров.