Марко Вовчок - Свидание

— Из чего столько толку, — ответила едва слышно Александра Сергеевна. — Что там, все в порядке?

— Да что же? Ах, но как мои маленькие меня сегодня обрадовали! Это уж и не знаю! Вообразите, Александра Сергеевна, всю Европу — и главные города, и границы, и реки, и горы, и озера — по карте друг перед дружкой рассказали, чего я еще не объясняла, не задавала.

Александра Сергеена вспыхнула.

— Петр Николаевич, отведайте нашего энского печенья, — сказала она очень громко.

— Не угодно ли? — предложила Анна Васильевна, подвигая ему сливки и масло, и продолжала: — Не помню, когда я была так рада. И как мило! И как охотно! Обещала наградить. Сюда привезли панораму, вы видели афишку? Поведу их смотреть.

— Всех?

— Что ж, Александра Сергеевна, исключения жалко делать, и за что же? Кто как мог, а усердие было одно. Как козы распрыгались дети! — прибавила Анна Васильевна, смеясь и как-то мило пожав плечами, будто извиняясь.

— А сколько этих маленьких? — спросил Алтасов.

— Двадцать две.

— Эта щедрота вам будет чего-нибудь стоить. Александра Сергеевна, — заметил Алтасов.

— За что ж платить Александре Сергеевне? — возразила Анна Васильевна. — Ученицы мои. По справедливости, даже не я заплачу, а они сами, я от них же имею.

— Репетирует, — сказала вскользь Александра Сергеевна Алтасову; тот кивнул головой. — Прибавьте мне воды, Анна Васильевна….

— Сейчас. Сегодня просто чудесный день. Это уж старшие отличались. Читали мы все «Птичек» этих: «В чужбине свято исполняю» [171] Искаженная начальная строка стихотворения А.С. Пушкина «Птичка»: «В чужбине свято наблюдаю…». да «Вчера я отворил темницу воздушной пленницы моей» [172] Неточное изложение начальной строки стихотворения Ф.А. Туманского (1800–1853) «Птичка»: «Вчера я растворил темницу…» …

Она читала стихи скороговоркой. Литератор поморщился.

— «Что это, — говорят, — чем эти поэты хвастаются? Что птиц выпустили? Да они бы просто их не ловили — а то еще молись за великую милость. Это, — говорят, — лицемерие». Я даже растерялась, и забавно мне, и рада я: значит, дети размышляют.

— Лучше бы они понимали красоты произведения, — возразил Алтасов.

Александра Сергеевна была заметно взволнована.

— Все это совершенно лишнее, — сказала она резко.

— Конечно. Но чего ж требовать от простой репетиции урока? Чтоб объяснять красоты, нужно уменье, художественное чутье.

— Вот я отленюсь и за них примусь, — сказала Александра Сергеевна, улыбнувшись.

— Вы хотите приняться? — вскричала Анна Васильевна. — Что это вам вздумалось? Вы говорили, что у вас голова разбаливается, когда они мимо окон идут, а классов вы и вовсе не вынесете. Я люблю-люблю, а все-таки нужна привычка.

Алтасов очень ловко этого не слышал, он озабоченно ощупывал свой боковой карман и, вскочив, бросился на балкон.

— Что вы потеряли? — спросила Александра Сергеевна.

— Я вам посвечу, — сказала Анна Васильевна.

— Мой портсигар. Благодарю, нашел, — ответил Алтасов возвращаясь с портфелем, который не покидал его кармана, — вот; лежал на полу, у самой решетки… как не свалился в траву? Как видите, нечто вроде чемодана. Тут все — сигары, деньги, письма, дорожные заметки.

— Заметки? — повторила Александра Сергеевна.

— Нельзя же нашему брату… — ответил он шутливо. — Их-то было бы и жаль, если бы пропали.

— Не пропали бы.

— Почему же нет? Я бы не хватился курить до утра, а какой-нибудь заводской рабочий поднял бы и преблагополучно бы воспользовался презренным металлом.

— Здесь все рабочие честные, — сказала Анна Васильевна.

— Хотя, как ныне водится, этот металл не в металлическом виде, — продолжал, не слушая, Алтасов, — сжег бы мои non plus ultra [173] Здесь: высший сорт (лат.) . , как презреннейшую махорку.

Александра Сергеевна хохотала.

— А летучие листки моих заметок…

— Покажите мне, — сказала она, протягивая руку.

— Извольте. Но вы не прочтете. Это — черновой набросок стихотворения, карандаш; я пишу мелко.

Она щурилась, разбирая. Анна Васильевна пододвинула ей свечу. Эта помощь была кстати, но привела Александру Сергеевну в нетерпение.

— Я не слепа, — заметила она выразительно.

Алтасов наклонился за нею к бумаге.

— «Седы твердыни»… — шептала она, стараясь, с чувством. — Нет!.. «Твердыни немые и шапки снегов»… «Убежища, гнезда»… Нет!.. «грозных орлов»…

— Оставьте, — сказал Алтасов, вынимая листок из ее пальцев, — я допишу и отдам вам.