Марко Вовчок - Свидание

Николай Игнатьич стал высылать жене ежегодно условленную сумму на содержание. Такая житейская неудача сильно его раздосадовала. Она доказала ему, что он человек невыработавшийся, школьник, способный увлекаться блудящими огоньками. Он проклял глупейшее воспитание, проклял круг, в котором жил, и решился начать новую жизнь, то есть пересоздать самого себя. Он вышел в отставку и засел в своем кабинете, окружив себя книгами. Круг его знакомых был очень ограничен. Он состоял из нескольких молодых людей, большею частью студентов, но и те навещали его редко. Между ними и Николаем Игнатьичем была огромная разница. Их труд был обязательный, деятельный и благотворный. Николай Игнатьич на поприще труда был дилетант. Года через два усидчивых занятий он сознал не совсем приятную истину. Он понял, что из него никогда не выйдет такой хороший практический деятель, как из знакомой ему молодежи. Он был для этого слишком барин, слишком аристократ. Хороших стремлений в нем было много, но он боялся взяться за дело. Он не надеялся на свои силы, не верил им. Вообще в нем недоставало энергии, свойственной свежим силам, а силы его были надломлены тем кругом, в котором он провел детство и первую молодость.

Эта-то разладица между стремлениями и реальною жизнью запечатлела лицо Николая Игнатьича оттенком грусти. Она же развивала в нем все более и более склонность к уединению и отчуждению от людей. Физические силы молодого человека, испорченные бессмысленным воспитанием, скоро поддаются влиянию на них духовного расслабления.

Немудрено, что при таком состоянии духа он находил отраду в страсти к цветам. Поля и Маша заняли и увлекли его, как живые, свежие явления.

Любознательность Поли, наивная и забавная болтовня Маши развлекали его.

Жизнь бедняков, которой он никогда не видал так близко, так осязательно, как на этих бедных детях, жизнь пошлая, грязная, неразумная и среди которой человек со всеми своими человеческими стремлениями виден уже в ребенке, одаренном умом и любовью, — сильно возбудили участие Николая Игнатьича.

К концу лета дружба Николая Игнатьича с детьми окончательно возросла и укрепилась. Они совершенно перестали видеть в нем постороннего для них человека. Обращение с ним Поли, несмотря на простоту и откровенность, не выходило из границ той сдержанности, которую инстинктивно устанавливает смысл девушки, начинающей выходить из ребят. Но Маша с хозяином была гораздо фамильярнее.

Девочка совершенно переродилась. Ее запуганность прошла. Гордая и счастливая покровительством домового хозяина, которое, в ее понятиях, равнялось покровительству, по крайней мере, царя волшебников, она стала даже меньше бояться отца и мачехи. Катерина Федоровна на все это смотрела благосклонно. Результаты ее дум отражались на обращении с детьми. Она стала гораздо мягче. Она редко попрекала их пьяным отцом, сокращала иногда уроки шитья и почти отстала от привычки хватать детей за уши или за волосы, когда бывала недовольна ими или Александром Семенычем. Никогда еще сестры не жили такою хорошею жизнью. Сад, движенье в нем, свобода, чудные цветы, отсутствие побоев дома, уверенность, что нашелся хоть один расположенный к ним человек, — все это почти осуществляло для них идеал счастья.

Настала осень. Сбор семян оказался для Маши настоящим праздником. Поля, у которой в сердце по-прежнему на первом плане выдавалась ее горячая привязанность к сестре, с непривычною ей прежде радостною улыбкою смотрела на Машу, как она в сильных суетах, вся раскрасневшись и потряхивая белокурыми кудрями, бегала от цветка к цветку и от них к Николаю Игнатьичу, теребила его за полу и тащила то в ту, то в другую сторону, чтобы он удостоверился, вызрели ли семена и можно ли собирать их. Поля в такие минуты была невыразимо счастлива. Она понимала, что Маша в саду хозяина живет полною детскою жизнью, какою еще никогда не живала. «Какой он добрый! — думала Поля, — все это он. Если б не он, Маша сидела бы теперь, как бывало, за шитьем в кухне и говорила бы со мною шепотом, чтобы не услыхала мачеха, а теперь резвится, бегает, хохочет. Отчего он такой добрый, не так, как другие, и такой печальный иногда?»

После каникул обе сестры стали ходить в школу. Александр Семеныч настоял-таки на своем. Эта настойчивость не вызвала сильной бури со стороны Катерины Федоровны. Она стала податливее относительно просвещения с тех пор, как увидала, что хозяин дает Поле книги, и поняла, что он помогает ей учиться. Маша, под покровительством Поли, смело принялась за мудреную науку, преподаваемую в школе.