Марко Вовчок - Свидание

«Выгода, — думал я, воротясь к себе, — везде, во всем одна выгода, барыш! Недалеко мы выедем на ней, и не скоро изведутся у нас господчики, подобные Куроедову! Кто из нас не жмет им руки, кто не вводит их в свою семью, не подозревая, что они вреднее и опаснее воров, залезающих на чердак. Что же виновато в этом, как не наше общественное равнодушие, да наша обдержавшаяся привычка встречать подобные явления? Мы присмотрелись к ним — и нас они уже не возмущают. То же самое общество, заклеймившее беспощадным обвинением Василья, члена другой, низшей среды, пройдет с поклоном мимо Куроедова. Пройдет оттого, что в нем самом еще слишком много куроедовских задатков — оттого, что наш сословный предрассудок не назовет подлостью дела, в котором соблюдены известные условия, покрывающие его. Перед судом общественного мнения Куроедов прав: он не оглашал своих отношений к бедной деревенской девушке и отказался от дальнейших притязаний на нее вежливым и деликатным письмом — общественное условие выполнено; он тратит чужие деньги, присваивает чужую собственность, но ведь все это прикрыто законным обрядным браком — и общественное мнение молчит! Но не должна молчать правда, карательница людских неправд; не должно молчать время, расчищающее понемногу старые, гнилые наросты; не должен молчать и ты, читатель, взвесивший обоих героев моих — и нашего народного воришку, и нашего западника-пройдоху! «Который же лучше?» — спрашиваю я; а в руку так и набивается: «Оба хороши!»

В добром городе Плеснеозерске, на масленице, у Егора Петровича Счетникова были званые блины.

Прежде всего позвольте пояснить вам, кто такой был Егор Петрович.

Года за три перед тем приехал он на службу из Петербурга в Плеснеозерск. Человек он был женатый и женился по любви. Любовь эта началась еще в ту пору, когда Егор Петрович носил кадетскую куртку. В продолжение двухлетнего пребывания в юнкерах он пребыл верен предмету своей страсти. Родители милочки или милки, как обыкновенно Егор Петрович называл во всеуслышание свою жену, люди не бедные, смотрели не совсем благосклонно на взаимную привязанность молодых людей. Сама «милочка», с годами все более и более понимавшая практичный строй жизни, сохранила в своем сердце ровно столько любви к Егору Петровичу, сколько нужно сохранить ее для кандидата, которого про всякий случай берегут на запас. Но время шло. «Милочке» пошел двадцать девятый год. Она стала желтеть и худеть. Других кандидатов не навертывалось, и родители, скрепив сердце, благословили ее на брак с Егором Петровичем.

История любви и брака Егора Петровича известна была всем плеснеозерцам, потому что он любил рассказывать о ней эффектно, рисуясь в ней романтическим героем. Истинному значению этой истории суждено было навеки остаться непроницаемым для его смысла. Худобу и желтизну «милочки» он приписывал страсти к своей особе и, рассказывая свой роман уже не при всех, а конфиденциально, какому-нибудь одному лицу, обыкновенно заключал его жалобами на родителей «милочки».

«Вот, — восклицал он, выставив вперед обе руки, — мучили, мучили, да и отдали мне ее, когда она уже иссохла, как скелет».

Вскоре после брака одна добродетельная княгиня, о которой любила упоминать «милочка» в разговорах с плеснеозерцами, доставила посредством своей протекции Егору Петровичу такое местечко в Плеснеозерске, где он зажил спокойно и безбедно полезным гражданином отечества. Егор Петрович, успокоенный насчет материального благосостояния и имея очень много свободного времени, занялся полезным делом, то есть непрерывными заботами и попечениями об умственном и нравственном благосостоянии не только собственной своей особы, но и всех добрых людей, с которыми водился. А водился-то он со многими, потому что сам любил поесть, попить и друзей угостить. Говорит пословица, что глупому сыну не впрок и богатство. Егору Петровичу природа дала лишь один талант — дар слова, и он, нельзя пожаловаться, не зарывал его в землю. Надо было послушать, как на каком-нибудь вечере, иль обеде, или даже просто в каком-нибудь мужском или женском кружке, все равно, чуть только срывалось у кого-нибудь с языка одно из тех современных слов, которые нынче так в ходу, Егор Петрович подхватывал его на лету и в то же мгновение делал грандиозный жест рукою, вежливо приглашавший говорившего к молчанию. Руки у Егора Петровича были маленькие, белые, и правая на указательном пальце украшалась художественным перстнем.