Марко Вовчок - Свидание

— Откупись, Вася, откупись, голубчик!

По лицу Василия пробежала улыбка; но он опять понурился сиротой.

— Нечем, — проговорил и глянул в сторону.

Он, видимо, рассчитывал на это слово, давно подготовленное, заранее затверженное; он решился выследить его действие, но боялся выдать себя.

— Ведь у тебя, сказывал, деньги есть?

— Извелись.

— Как же быть-то? Как?

— Эхва! Лиха беда — пойду!

Девушка не слышала слов, но поняла их значение; и опять Слезы одна за другой покатились по лицу: видно, сердце разорвалось! Она совсем растерялась: то обхватывала его голову и льнула к его плечу, то ломала руки и плакала, плакала горько.

— Мастерицы вы голосить-то, — говорил Василий, — а нет того, чтоб пособить! Чай, от одних слез-то не полегчает!

— Пособила бы, Вася, ах, пособила бы — да нечем, рази не знаешь?

— То-то плакаться-то вы горазды, а как дело — так то да се. Эх вы, паскуды!

— Вася, побойся ты бога! Я ль, кажись, не всем для тебя бы рада…

— Полно врать-то: я бы рада, я бы рада!! На деле покажь! Стало, можешь, коли говорю.

— Да чем, чем, Вася? Скажи, молви скорее, голубчик!

— У Тихона знаешь игде деньги лежат? — неожиданно спросил Василий.

Девушка оторопела.

— Знаю, — прошептала она.

— Так ли?

— Ну?

— Покажи.

Аннушка выпрямилась.

— Зачем тебе? — спросила она, окинув его недоверчивым взглядом. Он сидел на траве и не глядел на нее.

— Вот оно и выходит, что моя правда была… — говорил он будто сам с собою.

— Ты украсть их хочешь! — твердо и строго проговорила Аннушка.

Василий вскочил на ноги и злобно засмеялся.

— Украсть хочешь! — повторила она.

У Василия вдруг лицо перекосилось.

— Покажи! — выговорил он.

— Не покажу.

— Покажи — задушу! — бешено крикнул он и как кот впился ей в шею своими костлявыми пальцами. Он в упор глядел на нее и скрипел зубами. Потом вдруг обнял и нежно стал целовать.

— Покажи, Аннушка… Что тебе! Не твои они… Я не все возьму: мне токма откупиться! Не то ушлют меня — и поминай как звали!..

— Вася, а Вася! — с упреком говорила девушка. — Какое ты дело замышляешь!..

Василий было опять вцепился в нее, но опять свел на ласку: тихо привлек к себе девушку, отвел от лица ее руки и бережно приложил губы к ее горячему лбу. Он что-то тихо стал шептать ей, долго шептал. Она изредка перебивала его:

— Что ты, что ты! Как это можно! Ну, узнают?.. — Василий опять начинал ластиться, опять начинал шептать ей над самым ухом:

— Покажи только… ведь не ты брать станешь!.. Погуляем зато знатно… Эхва, сама ты своей фортуне препятствуешь!..

— До гулянок ли мне…

— Не жаль тебе рази меня? — перебил Василий.

Мысль о возможности близкой и вечной разлуки жгла ее сердце, и только врожденное чувство нравственного начала удерживало согласиться на уговор. Она горько плакала, страстно всматривалась в его лицо, любовалась им. Василий горел нетерпением.

— Покажешь, что ли? — наконец спросил он и приподнялся.

Аннушка потупилась и вздохнула.

— Делай как знаешь, — тихо произнесла она и задумалась.

Василий затрепетал, сверкнув своими ястребиными глазами; он обхватил ее и привлек к самой воде. Тут, отрезав торопливо одну из рыбачьих душегубок, он прыгнул в нее, перетащил к себе девушку и одним взмахом отпихнулся от берега…

В это время над вершинами синеющего за Волгою леса занялась заря. Над водою разошелся предутренний туман, и ранняя птичка, вспорхнувшая с поля, чиликнула в свежем воздухе. Где-то на деревне скрипнули воротницами, заржала лошадь… по еще было тихо-тихо и не слышно звуков зачавшегося дня.

Овеянный живительным холодом, я было задремал, как вдруг Василий опять появился около меня, но уже один. Он направлялся на этот раз к убогой лачужке, прилепившейся к обрыву, как птичье гнездо. Единственное оконце, освещавшее ее, было затыкано тряпицами, а труба, почти совсем развалившаяся, накрыта опрокинутым горшком. Тут он остановился и осмотрелся; потом, нагнувшись, сунул голову в низенькие сенцы и осторожно крикнул:

— Орина, а Орина!

Ответа не было. Василий сбросил полушубок и растянулся на земле. Он повертелся, почесался — и встал.

— Тетка Орина! — позвал он вторично, сунув голову в сенцы. Им, видимо, овладевало нетерпение.

— Ну-у! — откликнулась ему оттуда и чрез минуту явилась дряблая, пригнутая к земле старушонка с большим зобом. Из-под платка, низко спущенного на глаза, как поглядеть сбоку, только один подбородок торчал на всем лице, изрезанном мелкими и переплетенными, как паутина, морщинками, с маленьким, красным, как клюква, носом да с белесоватыми, вымоченными пятнами вокруг узких и мутных глаз, таращившихся постоянно на свет. На ней всего была одна рубаха, опоясанная пояском, да лапти на кривых ногах, обернутых онучами.