Томас Гарди - Взор синих глаз [litres]

– Я принимаю у нас людей гораздо выше по положению, Стефан; но что я могу? А твой отец настолько грубоват по натуре своей, что водится с ними куда больше, чем в том есть нужда.

– Не имеет значения, мама, – сказал Стефан. – Я примирюсь с этим.

– Когда мы оставим службу у лорда и переселимся в глубь страны – что, я надеюсь, уже не за горами, – все будет по-другому. Мы станем общаться с новыми людьми и жить будем в доме побольше, да и держаться будем поважнее, надеюсь.

– Мисс Суонкорт теперь дома, не знаешь? – спросил Стефан.

– Да, твой отец видел ее этим утром.

– Вы ее часто видите?

– Почти никогда. Мистер Глим, младший священник, навещает нас иногда, но Суонкорты вовсе не показываются в деревне, разве что проезжают через нее в экипаже. Они обедают у моего лорда чаще, чем когда-либо прежде. Ах, вот какая-то записка для тебя, которую этим утром принес мальчик.

Стефан живо схватил записку и открыл конверт, а его мать наблюдала за ним. Он прочел то, что Эльфрида написала до того, как отправилась днем на скалы:

Да, я встречусь с тобой около церкви в девять вечера.

Э. С.

– Не знаю, Стефан, – сказала его мать многозначительно, – отчего ты все еще мечтаешь о мисс Эльфриде, но будь я на твоем месте, я бы выкинула ее из головы. Говорят, что ни пенни из состояния старой миссис Суонкорт не отойдет ее приемной дочери.

– Я вижу, что вечер обещает быть ясным; прогуляюсь-ка я немного, поброжу по окрестностям, – сказал он, избегая прямого ответа. – Вероятно, к этому времени наши гости уже уберутся восвояси и мы сможем больше поговорить по душам.

Дождь пошел на убыль после заката, но ночь была облачной; и свет луны, смягченный и рассеянный за облачной вуалью, освещал землю бледным серым светом.

Темная фигура вышла из двери коттеджа Джона Смита, стоящего на берегу реки, и торопливо направилась к Западному Энделстоу, идя легкой поступью. Вскоре, выйдя из низины, он повернул за угол, прошел по следам, оставленным колесами повозки, и увидел церковную башню, что он искал, которая четко обрисовывалась впереди на фоне неба. Менее получаса прошло с того времени, как он вышел из дому, и вот он уже одним махом одолел перелаз кладбища.

Разрушенная несимметричная ограда была так же, как и всегда, неотъемлемой частью старого холма. Трава была по-прежнему высокой, могильные камни имели в точности те же очертания, кои прошедшие годы избрали придать их поверхностям, изменив их первоначальную форму, каковую вытесал Мартин Каннистер и дед Стефана до него.

По окрестностям прокатился звон, исходивший оттуда, где находился Касл-Ботерель. То был бой часов на церковной башне, далеко разносящийся в царившей тишине, и казалось, что он доносится от башни, рядом с которой он находился, коя, окутанная в пелену своего одинокого молчания, уже давно не подавала таких признаков жизни.

– Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять.

Стефан старательно пересчитал удары башенных часов, хотя он и до этого прекрасно знал, который час. Девять часов. Это было время, которое сама Эльфрида назвала наиболее удобным для того, чтобы встретиться с ним.

Стефан стоял у дверей церкви на крыльце и прислушивался. Он мог бы услышать даже легчайшее дыхание любой особы, что стояла бы на крыльце, однако там никого не было. Он вошел в церковь, присел на каменную скамейку и стал ждать с бьющимся сердцем.

Слабые звуки природы сделали окружающую тишину только еще более явной. Приливы и отливы морских волн далеко на побережье были самыми значительными из них. Второстепенно-громко прозвучал далекий шум крыльев стремительно летящего козодоя [139] Козодой (лат. caprimulgus europalus) – ночная птица несколько крупнее скворца. . Самыми тихими, незначительными звуками были вот какие: легко оседали фрагменты осенних паутинок, что плыли по воздуху и, кружась, опускались вниз; жаба робко и медленно пробиралась сквозь траву близко от входа в церковь; хруст пожухлого листа, который точил земляной червь и пытался втащить в землю; дуновение ветра, кое летело к нему, приближалось и замирало у его ног под грузом летучих семян.

Среди всех этих тихих звуков так и не раздался один-единственный тихий звук, который он стремился уловить, – звук шагов Эльфриды.