Тадеуш Конвицкий - Современный сонник

— Ведь я хорошо слышал.

— Что ты здесь выслеживаешь, чего ты ищешь? Я говорю ясно: дерево упало.

Я молчал.

Он отпустил меня и сказал усталым голосом:

— Ну, идите. Поздно уже.

— Может, помочь вам.

— Я говорю: идите своей дорогой. — Он повысил голос.

Я пошел в сторону железной дороги, а он стоял и прислушивался к моим шагам, желая удостовериться, подчинился ли я его требованию. Потом он повернулся и отошел, но не слишком далеко, так как я слышал топот его ног и шорох веток в саду. Заскрипели ступеньки крыльца, застонала отдираемая доска. Путевой мастер искал ночлега в заброшенном доме.

Я почти бегом кинулся к насыпи, мчался, ловя широко открытым ртом холодный воздух. Но в какой-то момент к шуму моих шагов примешался посторонний звук — чужие торопливые шаги. Я пошел медленнее и под конец остановился посреди рельсов, отливавших зеленоватым светом месяца.

— Ромусь, — тихо сказал я.

Никто не ответил.

— Ромусь, — повторил я. — Ты где?

Во рву, вдоль полотна, играли громко сверчки, как провода зимой перед оттепелью.

— Ромусь, я ведь знаю, что ты идешь за мною.

Я нащупал ногой кусок гранита, нагнулся и поднял его.

— Чего тебе от меня надо?

И, разозлившись, швырнул камень в темноту. Я слышал, как он упал и долго, невидимый мне, катился по пересохшему откосу. Я расшвырял в разные стороны еще несколько камней. Но вокруг стояла непроницаемая тишина. Лишь позднее откуда-то из мрака прилетел жук, ударился о какое-то препятствие и сразу замолк…

Пани Мальвина встала с торжественным выражением лица. На ней было черное платье с пожелтевшим кружевным жабо. Она поглядела в рюмку, наполненную наливкой собственного изготовления, и сказала:

— Печальная это для нас годовщина, да ладно уж, отметим. У других людей, ох, какие чудесные праздники бывают, а наши, стыдно сказать, бедные, просто ужас, какие бедные. Вот уже семнадцать лет прошло, как нас посадили в товарные вагоны и повезли в эту Польшу.

Ильдефонс Корсак тяжело вздохнул и поднес стаканчик к усам, до иллюзии похожим на речные водоросли. Даже не поглядев в ту сторону, пани Мальвина быстренько хлопнула его по руке.

— Ишь, какой бойкий. Погоди, я скажу до конца. Ну, мы приехали и нашли эту долину — а она точнешенько такая, как наша под Эйшишками. Спасибо за это господу богу. Но такой земли, как наша, — жирненькой, как масло, душистой, легкой — нигде не найти. Потому, что у нас на востоке и леса другие, и поля более ровные, и реки спокойные. Остались там все наши, поумирали от разных войн, от руки злых людей, от разных эпидемий. Лежат они, погребенные в своей земле, и господа бога славят. А нам, бедным, даже страшно о смерти подумать. Жить-то, оно еще можно где приведется, а умирать надо только на своей земле.

Путевой мастер, у которого рука онемела во время затянувшегося тоста, нахмурился и невежливо сказал:

— Ну, будем здоровы.

Не дожидаясь остальных, он церемонно опрокинул стопочку. Его дружно поддержали, и раздалось неторопливое бульканье. Путевой мастер подул в рукав своей спецовки.

— Я знаю, за что вы пьете. Но теперь другие времена. Нету ни лучшей, ни худшей, всякая земля хороша.

— Ах, пан Добас, я без злого умысла сказала. Мы всегда в годовщину просто так вот выпьем, вспомним старое. Мы без всякой политики, мы люди простые, для нас все правительства хороши.

— Моя фамилия Дембицкий, — мрачно заметил путевой мастер.

Гости шарили глазами по столу, высматривая свои любимые закуски. Но сегодняшнему угощению хозяева придавали какое-то особое значение, более глубокое, чем обычно, — в нем была выражена боль и досада, весь скорбный бунт против уже близкого рока. Не было маринованных грибов разнообразного засола, не было копченостей, которые обычно таяли во рту, не было поджаренной на масле картофельной бабки, не было помидорчиков, утопающих в сметане, не было блинов, не было пельменей, отваренных в бульоне, не было многих других яств, которыми славился дом Корсаков. И приходилось смиренно тянуться за долькой соленого огурца и небрежно нарезанным сыром, уже обросшим скользкой патиной.

— Посмеялись над нами ваши люди, — с горечью заговорил партизан, жуя кислый мякиш огурца.

— Кто-то здесь высказывается? — удивился путевой мастер.

— Я к вам обращаюсь, друг трудового народа. Здорово вы над нами посмеялись с вашей демократией.

Путевой мастер отодвинул тарелку с сыром и тяжело уперся заскорузлыми ладонями в стол.

— А какие ты ко мне претензии имеешь, котик? Разве я живу в роскоши, как санационный воевода? Катаюсь в лимузине, покупаю виллы у моря, тискаю на шелковой постели своих любовниц-актрис?