Тадеуш Конвицкий - Современный сонник

— Нет, это невозможно. Непохожи вы на немку.

Она качала головой в такт своим словам и смотрела на меня, я сказал бы, с вызывающим видом. Но я знал, что это только бессознательно усвоенная манера, своего рода кокетство.

— Как вы можете знать? Мне даже советовали обратиться в Красный Крест.

— Не делайте этого. Оставайтесь с нами.

— Останусь. Ну, конечно, останусь.

Теперь она загляделась на тоненькую струйку песка, вытекавшую из ее ладошки прямо на кустик чахлых незабудок, выросших на черноземе.

— Уж я знаю, что из-за вас у меня будут неприятности, — вдруг сказала она.

— Что вы говорите?

— Я правильно говорю.

И она посмотрела на меня с еще незнакомой мне улыбкой.

Я взял ее руку. Внутреннюю сторону ладони перерезал глубокий шрам — его можно было принять за особую линию жизни, отметину судьбы.

— Что это? — спросил я.

— Не знаю. У меня всегда был этот шрам.

Я поцеловал ее раскрытую ладонь. Она медленно отняла руку. И вдруг я обнял ее.

— Ну и что?

— Ну и ничего. — Она растерянно улыбнулась.

— Как там насчет колдовства?

— Плоховато.

Мы болтали просто так, лишь бы что-то говорить. Нервы у нас обоих были до крайности напряжены. У меня дрожала рука, которой я ее обнимал, и я отлично знал, что она это чувствует. Я притянул ее к себе и поцеловал.

— Нет, — прошептала она, откинувшись назад.

— Почему нет?

— Нет.

И она торопливо сорвала тоненький стебелек незабудки.

— Пожалуйста, вот вам цветок.

Мне хотелось сказать, что все это похоже на сцену из пошлого романа, хотелось как-то подчеркнуть смешную сторону нашего свидания, но вместо этого я взял цветок и положил его на горячий песок. Заиграл кларнет, и я почему-то услышал в его звуках холод мокрых водорослей.

Я снова обнял ее. Сперва она яростно отбивалась, а потом подавляла меня своей пассивностью. Мне долго пришлось ее целовать, прежде чем губы ее ожили и стали мне отвечать. Потом мы отпрянули друг от друга, чтобы перевести дыхание.

— Мне пора, — сказала она, но даже не попыталась встать.

— Еще рано. Вечер только наступает.

— Надо идти домой.

Мы снова безудержно целовались, пока, одурев, оба не свалились, почувствовав скрытое в песке тепло.

— Видны звезды, — пролепетала она.

Я поглядел вверх, где мерцала зеленоватым светом одна-единственная точечка.

— Ты дура, — шепнул я сам себе.

— Что?

— Нет, ничего.

Она была вялая и неподвижная и заслонялась от меня руками, тонкими в сгибах, как стебли подсолнечника. Я отрывал то одну, то другую руку, а она, словно ничего не замечая, смотрела в небо. В памяти моей неожиданно возникло искаженное отчаянием лицо партизана, его рот, судорожно ловивший воздух, и красные иглы ели, прилипшие к его мокрому лбу.

Я почти не сознавал, что я делаю, но она опять лениво увернулась, уткнувшись лицом в песок, пока, наконец, не случилось то, чему суждено было случиться.

Потом мы прислушивались к нашему учащенному, усталому дыханию. Я совершенно всерьез подумал, что нас слышат во всей долине. Я посмотрел на ее лицо в капельках пота. Она лежала, закрыв глаза, и была почти безобразна.

Я почувствовал стеснение в горле и не представлял себе, где я нахожусь, как далеко я от дома и как я до него доберусь.

— Что с тобой? — шепнул я, чтобы подавить в себе ощущение беспокойства.

Она молчала, мне даже показалось, что она спит. По ее волосам, разбросанным на песке, полз черный муравей. Я сбросил муравья, потом стряхнул красноватые, блестящие песчинки. Я видел ее потрескавшиеся губы, побелевший кончик носа и брови, с которых стерлась черная краска. Она лежала неподвижно, с неприлично задранной юбкой. Как бы невзначай, я прикрыл ее девичьи бедра. Вместе с бормотанием реки, приглушенным шумом леса и навязчивым голосом кларнета, невероятно усиленным вечерней тишиной, к нам возвращалась повседневность.

Где-то за моей спиной хрустнула веточка. Я посмотрел в ту сторону, но не увидел ничего, кроме по-осеннему голых, неподвижных кустов.

Она поднялась с земли и села, повернувшись ко мне спиной. Пока она застегивала блузку, приглаживала волосы, расправляла складки на юбке, я не видел ее лица.

Я неуверенно обнял ее и стал целовать затылок, сухие, пахнущие сеном волосы. Она выпрямилась и подняла голову, подставляя мне шею. Я привлек ее к себе, а она водила щекой по моим рукам, сплетенным на ее груди.

Потом она повернулась ко мне лицом и долго смотрела на меня. Я не мог угадать, о чем она думает.