Тадеуш Конвицкий - Современный сонник

Я сидел неподвижно, собираясь с мыслями. Чувствовал я себя прескверно, и у меня возникло нелепое желание швырнуть камнем в окно, в котором отражался тоненький серп месяца.

— Ну и свалял ты дурака, — сказал я себе. — Никогда еще в жизни тебя так не обставляли.

Я тяжело поднялся с земли и зашагал к железной дороге. Следом за мной кто-то шел, я остановился, прислушался — никого нет. Ночь была тихая. Над рекой белела широкая дорога, выстланная туманом.

— Вот и хорошо. Теперь можно уезжать, — снова шепнул я и увидел перед собой неясные очертания разваливающегося пустого дома и затаившиеся в темноте деревья.

— Куда ехать? Куда?

Я снова, и на этот раз совершенно отчетливо, расслышал шаги, приближающиеся из темноты. Черная неровная тень остановилась где-то совсем рядом со мной.

— Сами с собой разговариваете? — заговорил прохожий.

— Привычка такая.

— Сидели в тюрьме?

— Нет. Но хорошо знаю, что такое одиночество.

Я старался вспомнить, кому принадлежит этот знакомый голос. Прохожий как-то странно ёкнул, и на мгновение я потерял его из виду. Потом я услышал, как он хлопает себя по карманам — ищет спички. В тусклом кружке розоватого огонька я разглядел лицо путевого мастера.

— Прогуливаетесь ночью? По городскому обычаю? — спросил он, подходя поближе.

Пахнуло водкой. Он напирал на меня грудью, словно опасаясь, как бы я не растворился в темноте.

— Я тоже предпочитаю гулять ночью, — сказал он. — Ночью оно безопаснее.

— Я иду домой. Может, проводить вас?

— Ага, — хрипло засмеялся он. — Думаете, я пьяный? Не надо, котик, я сам попаду куда следует.

На мгновение сигарета разгорелась. Я увидел, что путевой мастер пытается заглянуть мне в глаза.

— Немножко выпиваю, — тихо сказал он. — Что верно, то верно. Люблю глотнуть на ночь. Но в этом есть свой смысл. Видишь ли, котик, я в жизни нагляделся на чужую смерть и был уверен, что теперь собственной нипочем не испугаюсь. А тут как-то зимой проснулся я ночью, котик, и гляжу, а она меня ледяными костяшками за глотку схватила. И то, что почувствовал в тот раз, уже навсегда осталось. Ношу я ее, котик, здесь, под сердцем, как мать ребенка носит. Иногда, днем, я ее не слышу, боится, стерва, света, но едва только стемнеет, она снова сосет меня и кусает в ребра.

Я молча смотрел на огонек, вспыхивавший при каждом его слове.

— А когда-то я был здоровый, как зверь. Десять пудов сам взваливал себе на плечи. Я часто мечтал: вот прыгнуть бы мне этак вверх, ударить бы грудью в небо и посмотреть бы, как оно расколется на две половинки. Видишь, котик, крыса пискнет и конец ей, а вол тяжело умирает, так землю под собой разворотит, что хоть копай колодец.

— Боитесь Гунядого? — вдруг спросил я.

Сигарета погасла. Путевой мастер покачнулся.

— Кто сказал, что я боюсь?

— Люди говорят, — солгал я.

Он немножко помолчал, стараясь выплюнуть прилипшую к губе сигарету.

— Я его знаю, и он меня знает. Было время, когда я его гонял по всему нашему повяту и еще дальше. Так кто же кого боялся, котик?

— Вы его когда-нибудь видели?

Меня снова обдало влажным и удушливым перегаром.

— Он несколько раз уславливался со мной о встрече, да так и не пришел.

— А вы знаете, какой он был с виду?

— Обыкновенный. Как всякий человек. Говорили, будто он бородатый, чернявый, рослый. И заметь, котик, уже после всех амнистий, когда банды затихли, он оставил у людей для меня весточку. Сообщил, ты смекай, котик, что придет ко мне и придет обязательно в ночную пору. И чтобы я всегда его ждал. Так я, котик, вызвал из воеводства взвод саперов и заминировал немецкие блиндажи в Солецком бору; ведь я знал, что он именно там сидит. И я жду, котик, все время я его жду. И двенадцать лет прислушиваюсь, не взорвется ли мина. Ведь иначе он только небесной дорогой может ко мне прийти.

— Проводить вас домой? Поздно уже.

— Мне ночью дом не нужен.

— Почему вы отсюда не уезжаете?

— Видишь ли, когда-то, во время референдума, — эх, как давно это было — он подстерег меня в одной деревне и попытался спалить в хате. На мне уже мясо горело, и я тогда пообещал себе — если выйду живым из этой печки, так помирать буду только на нашей земле.

За рекой, где-то в лесной чаще, раздался далекий одиночный выстрел. Мы оба замолчали, напрягая слух. Снова было тихо.

— Вы слышали? — прошептал я.

Путевой мастер тяжело дышал.

— Рухнуло старое дерево, — прохрипел он.

— Кто-то выстрелил.

— Что ты брешешь? — Он вцепился в мою рубашку.