Тадеуш Конвицкий - Современный сонник

И она решает идти дальше, но я удерживаю ее стволом автомата.

— Нет. Погоди. Пожалуй, это телеграфные провода звенят к перемене погоды.

Муся осматривается вокруг и говорит:

— Ты прав. Вот и железная дорога.

Мы круто поворачиваем и наперерез, через открытое место, увязая по колено в снегу, пробиваемся к железнодорожной насыпи.

— А я вам говорю, что ясно слышал скрип саней. Их уже третий день возят. Даже в такую ночь, — настаивает Сокол.

— Они знают, что мы их слышим, — вздрагивает Тихий.

Две черные линии рельс убегают в темноту. Нас окружает со всех сторон такой однотонный, жалобный звон, словно мы идем по расщелине, где полно сверчков.

Я обгоняю их всех, иду впереди.

— Внимание. Приготовиться!

Я слышу, как у меня за спиной снимают автоматы и знаю, что теперь мои спутники дуют на приклады и укрывают теплыми рукавицами замки, чтобы их разморозить.

Мы идем все быстрее, потому что я, сам того не замечая, ускоряю шаг. Изредка звякнет кованый каблук, задев особенно гулкий на морозе рельс. Впереди вспыхивает голубоватый огонек, тлеющий слабо, как гнилушка.

Я оборачиваюсь. Ласточка быстро семенит своими маленькими ножками в конце цепочки, скользит на обледеневших шпалах.

— Здесь? — спрашиваю я.

— Да. Дверь со стороны поля, — торопливо отвечает она.

Наконец мы подошли вплотную к этому дому. Он большой, кирпичный, прочно построенный при немцах для их сторожевого поста, охранявшего железную дорогу. Из снега торчат опрокинутые козлы с колючей проволокой, слева — колодец бетонированного блиндажа.

— Идите под окна, — приказываю я Тихому и Соколу.

Жду, пока они исчезнут за углами дома. Тогда я поднимаюсь на две каменные ступеньки, посыпанные песком, и подхожу к темной двери. Провода звенят так, словно их распирает от вестей, которые люди передают друг другу в эту ночь.

Нажимаю на щеколду. Заперто. Тогда я ударяю кулаком в солидные дубовые двери, но рукавица приглушает стук. Я слышу, как учащенно дышит Ласточка за моей спиной.

Я бью прикладом автомата. Там, внутри, хлопают двери сеней. Мне кажется, будто меня обдает легким теплом дома, пахнущим нагретым кафелем печки.

— Кто там? — спрашивает хриплый мужской голос.

— Мы. Свои, — отвечаю я как можно развязнее.

— Кто — мы?

— Свои. Колядники.

За дверью молчание.

— Откройте, пожалуйста, не бойтесь.

— Не слишком ли рано для коляды?

Я меняю тон.

— Открывайте, а то выломаем дверь.

Человек за дверью долго раздумывает.

— Нам надо с вами потолковать. Отворите.

Я слышу еще какой-то слабенький голосок, пожалуй детский.

Дверь отворяется.

— Руки вверх!

Окруженный облачком вьющегося пара, как в бане, он медленно поднимает руки. Я подталкиваю его дулом автомата, а он пятится назад, и таким манером мы входим в большую комнату, где вообще нет никакой мебели. На облезлом стуле стоит маленькая елочка — на ней нет ни ярких цепочек, ни ангелов, ни шаров, ни свечек, она усыпана лишь клочками ваты. Возле елочки стоит темноволосая девочка — она приподнялась на цыпочки, а в руках держит пачку ваты. Она смотрит на нас с любопытством, а в глубине ее глаз таится радость — неожиданное рождественское приключение.

Теперь я смотрю на мужчину в упор и вижу между рукавами деревенского свитера, как в рамке, смуглое лицо, густые черные волосы и выступающие вперед, припухшие губы. Я невольно опускаю автомат и прижимаю его к шинели, словно для того, чтобы прикрыть сердце, которое начинает бешено колотиться.

Наконец затянувшееся молчание прерывается:

— Можно мне опустить руки?

Я пережевываю густую слюну и не могу выдавить ни слова в ответ. Он опускает руки. Мне хочется увидеть в его глазах отраженное воспоминание, тот блеск, который устранит все мои сомнения. Но он, сутулясь, как и когда-то, смотрит на меня с напряженным вниманием, с безотчетной тревогой, и только теперь я постепенно осознаю, что я давным-давно не брит, что на мне нелепая одежда, что я стал гораздо взрослее с тех времен.

— Есть еще кто-нибудь в доме?.. — спрашиваю я умышленно низким голосом и со страхом смотрю ему в глаза.

Он боится моего автомата, обросшего инеем, а я боюсь, что он меня узнает.

— Нет, я один. — И он бросает взгляд на елку, возле которой стоит девочка с ватой в руках.

Мне хочется спросить, где та женщина, которую я знаю, запомнил навсегда и которая, сама того не подозревая, первая открыла мне женскую наготу. Но я вовремя спохватываюсь, ведь я все еще надеюсь, что он меня не узнает.