Тадеуш Конвицкий - Современный сонник

— Подождите, ей-богу, больше не могу, сейчас отдам концы, — кричит нам вслед Тихий.

— Правильно, никто ведь нас не гонит, — говорит Сокол.

Мы слегка замедляем шаг, все дышим тяжело, со свистом.

— Ты потерял шапку, — замечает Муся.

Я щупаю свою голову.

— Неважно.

— Может, вернемся? — предлагает Сокол.

— Не надо. Зачем? В землянке у меня есть другая.

Я ускоряю шаги. Мы снова бежим, и мне кажется, будто вдалеке слышится коляда.

— Почему ты крикнула «о боже»? — спрашиваю я прерывающимся голосом.

Муся долго не может перевести дыхания.

— Ты ничего не понял? — отвечает она вопросом на вопрос.

Я жалею, что заговорил, и стараюсь идти еще быстрее.

— А ты его разглядел? — теперь спрашивает Муся.

Я бегу, скользя по колее, проложенной санями. Втягиваю голову в мокрый воротник. Я не хочу слышать, что говорит Муся.

— Стойте, подождите, черти! — кричит сзади Тихий.

А когда я замедляю шаг, он догоняет меня и спрашивает:

— Почему ты не дал очередь?

— Заело, — быстро отвечаю я. — Заело после второго патрона.

— Ведь ты только один раз выстрелил.

— В него попало. Я сам видел.

И я снова прихожу в бешенство.

— А тебе, гад, какое дело? Мне было поручено привести приговор в исполнение, я и привел.

Тихий умолкает; моя вспышка вызывает у него недоумение.

Я прибавляю шаг, почти бегу, а они безропотно ковыляют следом за мной. Я весь в поту, и вместе с тем меня донимает пронизывающий холод. Чтобы согреться, засовываю руки в карманы и сразу, в первую же секунду, нахожу больше не нужный мне листок.

— И на этот раз мы вернемся с пустыми руками, — плачется Тихий у меня за спиной.

— Старик, Старик, — шепчет Муся, — куда ты так мчишься?

Я знаю, что ей хочется догнать меня и уцепиться за мою руку.

— Старик, ведь ничего не случилось. Мы убили предателя. — Она старается обмануть и меня и себя.

Я сминаю листок в кармане, скатываю его в маленький шарик, а потом незаметно опускаю в снег. Я знаю, что он утонет в белом пуху и еще до того, как пробьется трава и зазеленеют деревья, дождь смоет с него все, что было на нем написано. И какая-нибудь птица унесет этот белый, размокший лоскуток, когда будет вить себе гнездо…

— Ну и жара, — говорит Юзеф Царь после долгого молчания. — Необыкновенный год. Вы читали Апокалипсис?

Он достает из кармана носовой платок и, следя за мной уголком глаза, старательно вытирает лоб.

— Во время войны читал. Теперь уже все позабыл. Вы верите в предзнаменования?

Сонные мухи бьются о лампочку, прикрытую сверху эмалированным абажуром в форме тарелочки.

— Верю ли я? — повторил он мой вопрос. — Я верю в то, что существует и помимо наших обычных представлений о жизни.

За рекой снова заиграл кларнет. Неизвестный музыкант монотонно тянул одну и ту же примитивную мелодию.

— И поэтому вы ко мне пришли, — продолжал Юзеф Царь. — Все ищут у меня одного и того же.

Я стараюсь найти в его лице запомнившуюся мне смену выражений, мимолетные гримасы, знакомые морщины. Однако он упорно не поднимает глаз и прячет лицо в густой тени.

— Я не знахарь, не основатель религиозной секты. Я не устанавливаю литургических или моральных канонов. Моя религия — это надежда, которая может уложиться в любое верование, даже вне существующего установленного культа. Видите ли, я многое пережил и под конец понял. Я понял, что неудовлетворенность, которую мы постоянно испытываем, можно и нужно утолить самим нашим существованием.

Он взял со столика ясеневую линейку и стал играть ею. Я разглядел на гладкой поверхности дерева подковообразные оттиски чьих-то зубов и подумал, что, вероятно, собака грызла эту линейку, как кость.

— Вы, конечно, скажете, что я ничего нового не придумал. Не стану с вами спорить, я, пожалуй, мог бы даже еще суровее осудить свою программу или, вернее, отсутствие программы. Вам бы стоило знать, что в свое время я был специалистом по антирелигиозной литературе. У меня обширные познания в этой области и прежде всего огромный опыт самопознания. И все-таки я взялся за этот промысел, и он является мерой победы моего духа, моей свободы среди людей.

Он хлопнул линейкой по мокрой от пота ладони и неожиданно поглядел мне в глаза.

— Почему вы покушались на свою жизнь?

Я поднялся с табуретки и подошел к окну.

— Оставим пустые сплетни. Я пришел к вам по другому делу.

— Вы хотите присоединиться к нам? Да это проще простого. Мы каждый день молимся на берегу Солы, произнося не молитву, а те слова, которые нам подсказывает момент и настроение. Постоянная у нас только песня, рождавшаяся со дня на день, сложенная неведомо кем. Приходите к нам вечером. Для вас это будет одновременно и крещение и жреческое посвящение. Это очень просто. И нет тут никакого обмана, сколько бы его ни вынюхивал скептический ум. Вы будете и соавтором, и служителем этой веры, наиболее демократической из всех, какие есть.