Седжал Бадани - След сломанного крыла

— Джия — моя внучка, — Рани не двигается с места. Она видит, что за гневом дочери кроется страх, что ею управляет страдание. — Я не уйду.

— Это ты ей рассказала.

Рани отшатывается, будто Марин дала ей пощечину.

— Что ты! Никогда! Зачем мне это?

— Чтобы причинить мне боль, — эти слова звучат как приговор, который Марин вынашивала долгие годы. — Ничем другим это не объяснишь.

— Ты же моя дочь! — Рани выплачется позже, в своей комнате, без свидетелей. — Я скорее причиню боль себе, чем тебе.

— Может быть, я и поверила бы тебе, если бы ты хоть раз остановила его. Если бы ты хоть раз вмешалась, — Марин встречается с Рани взглядом, давая понять, что разговор окончен. — Но тебе не было до меня дела. А вот я, представь себе, беспокоюсь о своей дочери.

Рани кивает, не пытаясь спорить:

— Если я тебе понадоблюсь, я рядом.

И, не говоря ни слова больше, уходит.

Рани часами сидит в темноте, уставясь на лежащие перед ней фотографии. Она с трудом различает лица на снимках, но это не имеет значения. Она помнила их все эти долгие годы. Среди них есть одна-две фотографии ее родителей, которых она практически не видела со дня своей свадьбы. Они никогда не приезжали повидаться с ней в ее новый дом. У них было много детей, и они радовались, что избавились от лишнего рта. Рани приезжала домой всего трижды. Два раза — чтобы показать новорожденных Марин и Тришу, а в третий раз — чтобы попрощаться перед отъездом в Америку. Именно тогда, перед тем как Рани собиралась уходить, мать вынула новое сари, дорогое по тем временам. Оно было когда-то подарено ей родителями на свадьбу, и она отдала его Рани.

— Чтобы ты меня помнила.

— Мы еще увидимся, — убежденно сказала Рани. — Америка не так уж и далека.

Но мать уже не слушала, ее вниманием завладел кто-то из детей. Через год после приезда в Америку Рани получила известие, что мать умерла, а отец женился на вдове из соседней деревни. Рани вынула сари из гардероба и запихнула его в комод, чтобы не думать о матери, которую едва знала.

Перед ней лежат фотографии с дней рождения ее дочерей, когда они были маленькими, вместе с множеством снимков Брента. Ему нравилось фотографироваться во время путешествий. Он вручал фотоаппарат Рани, а потом передавал его по очереди девочкам. Сохранились его фотографии на фоне Большого Каньона и около Белого дома в Вашингтоне. Марин и Соня вытягивались в струнку и широко улыбались в объектив, боясь сделать что-нибудь не так и вызвать его гнев. Только Триша чувствовала себя свободно, не опасаясь отца.

Рани перебирает фотографии и понимает, что среди них нет ее снимков. Она снова перебирает их, чтобы окончательно удостовериться. Она всегда исполняла обязанности фотографа, Брент только показывал ей, как наводить фокус и поймать правильный ракурс. Никогда он не предлагал сфотографировать ее, запечатлеть ее красоту на бумаге. Ирония судьбы состояла в том, что дочь, которую он не любил больше остальных, оказалась единственной, кто разделил его страсть к фотографированию.

— Что ты здесь делаешь? — Соня включает свет, и Рани щурится, пока ее глаза не привыкают к яркому освещению. — Мам, ты что здесь сидишь?

— Я видела Джию, — рана еще не затянулась и кровоточит. Рани не знает, как остановить льющуюся кровь. — Она все знает.

— Откуда? — Соня понимает, о чем идет речь.

— Я не знаю, — Рани берет ножницы и начинает резать фотографии. Точными движениями она вырезает из всех снимков изображения Брента. — Марин думает, что это я ей сказала.

— Но ты же ей ничего не говорила.

Рани поднимает на нее глаза и прихватывает ножницами палец.

— Ты же мне веришь?

Соня смотрит на изуродованные фотографии, обдумывая ответ:

— У тебя нет на это причин.

— Верно, — Рани собирает обрезки с лицом Брента. — У Джии теперь есть официальное разрешение быть битой, — она кидает в мусор снимки — изрезанную на кусочки историю своей жизни. — Это я дала его ей.

Соня смотрит на дверь, этим жестом невольно показывая, как ей хочется убежать.

— Может быть, Джии нужно хоть какое-то оправдание, — она становится на колени и роется в фотографиях. Лица сестер смотрят на нее, как коллаж из сердечной боли. — Я ненавидела наши дни рождения.

Рани искренне удивляется:

— Почему?

— Надо было притворяться счастливой.

Внезапно у Рани возникает желание узнать ответ на вопрос, который ей всегда хотелось задать, но она не осмеливалась.

— Ты хотела бы, чтобы я сделала аборт?