Седжал Бадани - След сломанного крыла

— Скажи ей правду. Доверься ей, — Рани подталкивает к дочерям браслеты. Она смотрит, как Марин и Соня надевают их на руки. Два браслета остаются лежать на столе. — Отдай ей все, что у тебя есть, всю правду, хорошую или плохую, и тогда будет достаточно одного доверия.

В этот вечер Джия и Радж вернулись домой очень поздно. Марин ждала их в темноте, сидя на диване в своем кабинете. Наконец Радж прислал Марин сообщение, что у них все хорошо. Больше ничего он не написал. Марин проводила мать и сестру, и они обе обняли ее на прощание. Впервые за долгое время Марин обняла их в ответ, чувствуя благодарность за то, что они есть в ее жизни.

Когда Марин была на четвертом месяце беременности, ей предложили повышение по службе. Это потребовало переезда в Калифорнию, в место, расположенное неподалеку от родительского дома. Переезд, как и все остальное в ее жизни, был осуществлен только после тщательного рассмотрения. Она никогда не действовала, подчиняясь эмоциональному побуждению; логике она доверяла больше. Рациональность имела дело с фактами и цифрами, каждое решение базировалось на тщательном анализе «за» и «против». Так она выживала в детстве. Всякий раз, когда отец бил ее, она анализировала обстоятельства и пыталась вычислить, что именно привело к наказанию. Она обещала себе, что этого больше не случится. В следующий раз она получит «пять с плюсом», а не просто «пять». Она подвергала контролю каждый аспект своей жизни, чтобы никогда не оказаться уязвимой. И ее план срабатывал. Ее жизнь была размечена до совершенства — до тех пор, пока Джия не выросла и не стала самостоятельной личностью.

Джия соответствовала ее представлениям так долго, что Марин привыкла к этому и решила, что жизнь пойдет по разработанному ею плану. Но теперь ее план не работал. Она могла потерять свою дочь, если уже не потеряла ее.

Марин вертит браслет на своей руке. Она рассматривает бриллианты, вставленные в тонкий золотой обруч и заставляющие его сверкать. Она восхищалась браслетами на руках матери, но никогда не думала, что они предназначались ей и сестрам.

Ей тяжело признаться самой себе, что Рани не напрасно опасалась реакции Марин на свой подарок. Раньше Марин поблагодарила бы ее, а потом засунула бы браслеты в ящик и надевала бы их от случая к случаю. Не понимая чувств, которые стояли за этим подарком, она относилась бы к ним, как ко всему остальному в своей жизни — как к вещи, которой пользуются тогда, когда возникает надобность. Теперь она понимает свою мать и ценит ее подарок, потому что он символизирует все, что та могла предложить им.

Звук отпираемых дверей гаража заставляет Марин выпрямиться. Она вытирает потные ладони о штаны, приглаживает волосы, нервничая, как никогда в жизни, а затем ругает себя за нервозность. Джия — ее дочь, напоминает она себе. Она примет любые ее объяснения, как она сама, Марин, приняла объяснения Рани.

— Радж, Джия, — она встречает их в холле как своих судей и присяжных, — где вы были?

Видя их настороженность, Марин мысленно дает себе пинка за то, что ведет себя по-прежнему. Пообещав себе действовать предусмотрительно, она шепчет:

— Прости меня, — она делает шаг по направлению к Джии, но та машинально отступает назад. — С тобой все хорошо, бети?

— Все хорошо, — бормочет Джия, пододвигаясь к Раджу.

— Я не думаю, чтобы у тебя все было хорошо, — говорит Марин и, завидев удивление в их глазах, добавляет, — это был не самый лучший день рождения.

— Нет, — говорит Джия, избегая смотреть на мать.

— Марин, думаю, Джия валится с ног. Она хочет спать, — устало говорит Радж. — Сейчас уже ночь.

— На самом деле я хотела поговорить с тобой всего несколько минут, Джия. Я еще не вручила тебе подарок на день рождения.

— Мне ничего не нужно, мама, — отвечает Джия. — Папа прав. Я здорово устала.

— Это короткая история, — говорит Марин. — Я расскажу ее тебе, пока ты будешь готовиться ко сну, — она делает вдох и произносит слово, с которым раньше не обращалась к дочери: — Пожалуйста.

— Нет, мама, — говорит Джия. — Может быть, в другой раз.

Наконец я вернулась к какому-то подобию жизни. Пока я жила у мамы, я носила одежду Сони. Маме, кажется, очень нравилось, что две из ее дочерей снова живут под ее крышей. Без отца она чувствовала себя совсем по-другому, потому что в доме было намного тише и спокойнее. Хотя отцовский гнев никогда не был обращен на меня, я все равно жила под его темной сенью. Я ощущала страх тех, кого любила. Большое облегчение — видеть, как они свободно ходят и свободно дышат в тех самых стенах, где раньше жили в страхе. Кажется, это совсем другие женщины, только с прежними телами и лицами.