Джером Сэлинджер - Дж. Д. Сэлинджер [litres]

– Вообще-то эти четыре шезлонга – моей семьи, – ответил Тедди. – Только родители еще не встали.

– Не встали? В такой-то день, – произнес молодой человек. Он уже опустился в кресло справа от Тедди. Шезлонги стояли так близко друг к другу, что подлокотники их соприкасались. – Это богохульство, – продолжил он. – Совершеннейшее богохульство. – Он вытянул ноги – необычайно тяжелые в бедрах, каждая толщиной чуть ли не в человеческое туловище. Облачен он был, по большей части, в обмундирование Восточного побережья: сверху стрижка под газон, снизу вытертые грубые башмаки, а посредине наряд несколько смешанный – темно-желтые шерстяные носки, темно-серые брюки, рубашка с воротником на пуговках, галстука нет, а пиджак в елочку, вероятно, должным образом состарили где-нибудь на популярном семинаре для аспирантов Йеля, Гарварда или Принстона. – Господи, что за божественный день, – благодарно произнес он, щурясь на солнце. – В руках погоды я абсолютная пешка. – Тяжелые ноги свои он скрестил в лодыжках. – Вообще-то известно, что я способен воспринять совершенно обычный дождливый день как личное оскорбление. Поэтому такая погода для меня – абсолютная манна. – Хотя голос его в обычном смысле звучал культурно, разносился он более чем адекватно, как будто молодой человек вступил сам с собою в сговор: что бы ни сказал он, все прозвучит более-менее нормально – разумно, грамотно, будет даже забавлять или волновать Тедди или же людей в заднем ряду, если они прислушаются. Он покосился на Тедди и улыбнулся. – А у тебя как с погодой? – спросил он. Улыбка его не смотрелась непривлекательно, однако была светской, иначе – болтливой, и отражала, хоть и косвенно, его самомнение. – Тебя погода никогда не доводит до полного умопомешательства? – улыбнулся он.

– Я не принимаю ее на свой счет, если вы об этом, – ответил Тедди.

Молодой человек расхохотался, и голова его откинулась.

– Чудесно, – сказал он. – Меня, кстати, зовут Боб Николсон. Не уверен, что в спортзале мы до этого дошли. Как тебя зовут, я, разумеется, знаю.

Тедди чуть поерзал и сунул блокнот в боковой карман.

– Я там сверху смотрел, как ты пишешь, – говорливо продолжил Николсон и показал. – Боже праведный. Трудился ты просто как пчелка.

Тедди глянул на него.

– Я писал у себя в блокноте.

Николсон кивнул и улыбнулся.

– Как Европа? – спросил он, чтобы поддержать беседу. – Понравилась?

– Да, очень, спасибо.

– Где побывали?

Тедди вдруг нагнулся и почесал икру.

– Вообще-то перечислять все места долго, потому что мы взяли машину и покрывали сравнительно большие расстояния. – Он снова откинулся на спинку. – Но мы с матерью преимущественно были в Эдинбурге, Шотландия, и Оксфорде, Англия. Мне кажется, я говорил вам в спортзале, что в обоих местах меня должны были опросить. Преимущественно в Эдинбургском университете.

– Нет, по-моему, ты не говорил, – ответил Николсон. – Потому мне и стало интересно, чем это ты там занимался. Ну и как прошло? Тебя прессовали?

– Извините? – переспросил Тедди.

– Как там все было? Интересно?

– Временами да. Временами нет, – сказал Тедди. – Мы слишком надолго задержались. Отец хотел вернуться в Нью-Йорк немного раньше, не на этом корабле. Но кое-кто приехал познакомиться со мной из Стокгольма, Швеция, и Инсбрука, Австрия, поэтому пришлось их дожидаться.

– Так оно всегда и бывает.

Тедди в первый раз глянул на него прямо.

– Вы поэт? – спросил он.

– Поэт? – уточнил Николсон. – Боже праведный, нет, конечно. Увы. А почему ты спросил?

– Не знаю. Поэты всегда принимают погоду на свой счет. Вечно пихают свои чувства в то, что чувствами не обладает.

Улыбаясь, Николсон сунул руку в карман пиджака и вытащил сигареты и спички.

– Я бы решил, что это их обычные уловки, – сказал он. – Разве поэты пишут по большей части не о чувствах?

Тедди, видимо, его не услышал – или не слушал. Он рассеянно смотрел на пару дымовых труб на Спортивной палубе – или же поверх них.

Николсон прикурил – не без труда, поскольку с севера дуло легким бризом. Откинулся на спинку и сказал:

– Я так понимаю, ты оставил там довольно взбудораженную компанию…

– «И кто бы мог сказать, что жить им так недолго? Немолчный звон цикад», – вдруг произнес Тедди. – «О, этот долгий путь! Сгущается сумрак осенний, и – ни души кругом» [123] Два стихотворения японского поэта Мацуо Басё (1644–1694), пер. В. Марковой . .

– Что это? – с улыбкой спросил Николсон. – Повтори-ка?