Джером Сэлинджер - Дж. Д. Сэлинджер [litres]

Я кивнул. И сказал, что, насколько я понимаю, отец ее обладал довольно необычайным словарным запасом.

– О да – вполне, – ответила Эсме. – Он был архивариус – любитель, разумеется.

В этот миг я почувствовал, как мне по плечу назойливо стучат – почти колотят – справа. Я повернулся к Чарлзу. На стуле он сидел уже, в общем, приемлемо, только ногу подогнул под себя.

– Что одна стена сказала другой? – пронзительно спросил он. – Это загадка!

Я задумчиво возвел глаза к потолку и вслух повторил вопрос. Затем ошеломленно глянул на Чарлза и объявил, что сдаюсь.

– До встречи на углу! – на пределе громкости последовала соль шутки.

Сильнее всего развеселила она самого Чарлза. Показалась ему невыносимо смешной.

Эсме даже пришлось обойти стол и постучать его по спине, будто он поперхнулся.

– Ну-ка перестань, – сказала она. Затем вернулась на место. – Он задает эту загадку всем, с кем знакомится, и всякий раз у него припадок. Обычно у него еще слюни текут, когда он смеется. Ну-ка перестань, пожалуйста.

– Но это одна из лучших загадок, которые я слыхал, – сказал я, наблюдая за Чарлзом, который очень медленно приходил в себя. В ответ на такой комплимент он съехал по сиденью значительно ниже и снова до самых глаз прикрыл лицо краем скатерти. Затем взглянул на меня поверх края этими своими глазищами, и в них постепенно гасло веселье и разгоралась гордость человека, у которого в запасе есть стоящая загадка-другая.

– Могу я поинтересоваться, кем вы работали до того, как поступили в армию? – спросила меня Эсме.

Я ответил, что вообще не работал – за год до этого я только выпустился из колледжа, но мне хотелось бы считать, что я профессионально пишу рассказы.

Эсме учтиво кивнула.

– Публиковались? – спросила она.

Вопрос был знакомый и неизменно болезненный – я никогда не отвечал на него по счету раз-два-три. Я начал объяснять, что большинство американских редакторов – это кучка…

– Мой отец писал прекрасно, – перебила меня Эсме. – Я храню сколько-то его писем для потомков.

Я ответил, что это очень хорошее дело. И как раз взглянул на эти ее огромные наручные часы, похожие на хронограф. Спросил, не отцовские ли.

Эсме церемонно взглянула на запястье.

– Да, его, – ответила она. – Он их мне вручил перед тем, как нас с Чарлзом эвакуировали. – Смутившись, убрала руки со стола. – В чистом виде памятка о нем, разумеется. – Она направила разговор в другое русло: – Я была бы до крайности польщена, если бы вы когда-нибудь написали рассказ исключительно для меня. Я читаю запоем.

Я ответил, что напишу обязательно, если сумею. И сказал, что вообще-то не ужас как плодовит.

– А там и не надо ужас как плодовитого! Лишь бы не был детским и глупым. – Она подумала. – Я предпочитаю рассказы о скверне.

– О чем? – переспросил я, склонившись к ней.

– О скверне. Меня до крайности интересует скверна.

Я собрался было выспросить ее подробнее, но Чарлз уже больно щипал меня за руку. Я повернулся к нему, поморщившись. Он стоял рядом.

– Что одна стена сказала другой? – завел он старую песню.

– Ты уже спрашивал, – сказала Эсме. – Ну-ка перестань.

Не обратив на нее внимания, Чарлз встал мне на ногу и повторил ключевой вопрос. Я заметил, что узел галстука у него съехал набок. Поправил, а затем, глядя ему в глаза, предположил:

– До свиданья на углу?

Еще не договорив, я пожалел, что ответил. Рот Чарлза раскрылся. Будто я его стукнул. Он сошел с моей ноги и с раскаленным добела оскорбленным достоинством удалился к своему столику, даже не обернувшись.

– Он в бешенстве, – сказала Эсме. – У него необузданный характер. Моя мать питала склонность его баловать. Только отец его не баловал.

Я продолжал поглядывать на Чарлза, который уселся на место и стал пить чай, держась за чашку обеими руками. Я все надеялся, что он оглянется, но он не оглянулся.

Эсме встала.

– Il faut que je parte aussi [75] Мне тоже пора идти ( фр .). , – вздохнула она. – Вы говорите по-французски?

Я тоже поднялся – смятенно и с сожалением. Мы пожали друг другу руки; у нее, как я и подозревал, рука была нервной, ладошка – влажной. По-английски я сообщил ей, с каким наслаждением провел время в ее обществе.

Она кивнула.

– Я так и думала, – сказала она. – Я вполне контактна для своих лет. – Еще раз ощупала на пробу волосы. – Мне кошмарно жаль, что с прической так, – сказала она. – На меня, вероятно, отвратительно было смотреть.

– Отнюдь, что вы! Вообще-то мне кажется, они уже опять волнистые.