Александр Сегень - Тридцать три удовольствия

Дальше эта, как бы вторая, свадьба Николки и Ларисы протекала со все нарастающим весельем и буйством. Каждый из тех, кто не знал заранее о задуманном ужасном розыгрыше, чувствовал себя чудесным образом спасенным от какого-то страшного и непоправимого горя, и потому многие сразу хватили лишку. Еще до сумерек Костя отвез в Москву родственников Николки. Оставшиеся же яростно отплясывали с цыганами, потом на закате отправились купаться в пруду, я испачкал свой светлый костюм, накинув его на плечи какому-то прибрежному кусту. Плавая в холодной воде пруда, я чувствовал себя невероятно сильным и трезвым, как стеклышко, но когда вылез и согрелся, то опьянел еще больше. У дальнего берега пруда было обнаружено забавное плавательное средство — военный понтон, состоящий из трех длинных полых металлических цилиндров, скрепленных между собой перекладинами. Взяв вместо весел какие-то длинные доски, мы плавали на этом понтоне по пруду и пели песни. Одновременно на нем могло разместиться двенадцать или пятнадцать человек. Не случайно на одном боку у него было выведено красной краской: «ТИТАНИК». Мы прокатили на нем жениха и невесту, потом катались вместе со всеми цыганами и во время этого путешествия Игорь Мухин свалился в одежде в воду, за что его очень сильно пропесочила жена Маша.

Усадьба и пруд, где происходило наше свадебное пиршество, раньше принадлежали одному помещику, после революции здесь долго размещался детский приют, а после войны был организован пионерлагерь «Солнышко». И вот в этом году фирма Ардалиона Ивановича купила сей замечательный двухэтажный дом с тридцатью восемью помещениями, чтобы впоследствии организовать здесь частный санаторий и заколачивать большие деньги. Дом нуждался в ремонте, дабы за проживание в нем можно было драть три шкуры, но для проведения свадебного пира он подходил как нельзя лучше. Для молодых на втором этаже была устроена спальня с широкой кроватью, для гостей — несколько комнат на первом этаже. Но в большинстве других комнат уже находилось все необходимое для ремонта, кое-где ремонт уже даже начался.

Когда стемнело, мы развлекались стрельбой из ракетницы, пока не исстреляли весь привезенный запас ракет. Потом отвели молодых в их спальню. И Николай Степанович и Лариса Николаевна были пьяноваты, особливо он. Оставив их наедине, мы отправились на берег пруда и разожгли там огромный костер, на котором, когда он прогорит, вознамеревались поджарить поросенка. Цыгане, сидя у костра, играли на гитарах и тихо пели. Глаза у меня слипались и все плыло то вверх, то в стороны. Я жалел, что не прихватил с собой кого-нибудь из своих прежних подружек или не позвал одну новую знакомую, с которой у нас еще ничего пока не было, но после такого дня и ночи вполне могло быть.

— Уметее вы веселиться, Ардалион Иваныч, — приговаривал я, глядя на круглую и глазастую физиономию нашего великого авантюриста и шалуна. — А что вот мы завтра будем делать, а? Может, подпалим под утро всю вашу новоприобретенную усадьбу к чертям свинячьим?

— Мысль хорошая, но вредная, — урезонивал меня Тетка. — Если на ней зациклиться, то и впрямь подпалим.

— А ведь и вправду, давай пустим красного петуха! Зачем нам, людям, иметь много имущества? Мы же русские люди. Наше главное имущество — наша душа, а все остальное надо профукивать, и как можно скорее. Почему, как только Россия начинала жиреть, в ней появлялись то Лжедмитрии, то татары, то Ленины? Чтоб душа не жирела вместе с телом. У других народов душа и тело раздельны, у третьих души вообще нет, а у нас душа и тело слитны.

— Чушь ты какую-то порешь, — сердился Ардалион Иванович. — Как это может быть. Что ж, когда тело умирает, то и душа вместе с ним?

— Чушь, Ардалиоша, чушь! Давай выпьем… А зря мы отдали Ларису Николке, а Николку — Ларисе. Не надо было отдавать. Они должны принадлежать нам всем, а не только друг другу.

Очнулся я от того, что в одну руку мне вставляли горячий, свежепрожаренный на углях, кусок поросятины, а в другую — высокий стакан ледяного белого вина. И я снова ел и пил и молол языком какой-то вздор. Ни вкуса вина, ни вкуса поросенка я не чувствовал, но мне было тоскливо и хорошо.

В другой раз я очнулся на диване в вестибюле прихожей, причем проснулся от собственного храпа. На сей раз мне было очень плохо и очень тоскливо. Я вмиг понял, что должен либо поджечь дом с колоннами, либо немедленно застрелиться. В конце концов, пули, населяющие обойму моего «макара», должны были отпробовать свежей мамонятины еще на лестничной площадке в доме на улице Киото в Киеве. Отчего же не удовлетворить их желания спустя месяц. Я долго тыкался по разным углам, покуда не выбрался наружу. «Фордок» Ардалиона Ивановича стоял у подъезда. На переднем сиденье спал Костя. Этот феноменальный человек мог часами сидеть в машине и ждать своего хозяина и всегда предпочитал спать на переднем сиденье, нежели пойти и лечь по-нормальному, когда есть возможность. Я никогда не видел, чтобы он читал что-нибудь, газету, журнал или книгу, он не интересовался никакими новостями и не знал ничего, кроме автомобиля и пространства его существования, то есть дорог, улиц, перекрестков, городов и разных других населенных пунктов, бензоколонок, станций ремонта и обслуживания, магазинов запчастей и так далее.