Александр Сегень - Тридцать три удовольствия

— Ардалион, это глупо и безобразно. Зачем ты так унижаешь себя?

— Сначала я убью ее, эту прекрасную женщину, — продолжал он. — Потом мы немного поплачем над ее трупом вдвоем с тобой, Федя, прежде чем я убью тебя. Потом я еще немного поплачу над вашими мертвыми телами и пущу себе пулю в лоб. Вот как я сделаю. Лара, ты готова принять смерть из моих рук?

— Ардалион, прекрати эту мерзостную комедию, — тихо сказала Лариса, и в этот миг револьверчик выстрелил. В следующую секунду я ударил ногой по руке Ардалиона Ивановича с такой силой и точностью, что он от боли разжал пальцы и выронил револьверчик, который я тотчас схватил с ковра, отпрыгнул и столь же сильно и рассчетливо заехал ногой главнокомандующему в пах. Он заревел и ничком рухнул на ковер. Лариса сидела все в той же позе, кисти рук зажаты между коленями, и вся дрожала. Глаза ее были широко раскрыты. В раззявленном рту красноармейца зияло пулевое отверстие, и, судя по его расположению, пуля прошла в нескольких сантиметрах над головой Птички. Ардалион Иванович продолжал корчиться и реветь, катаясь по ковру.

— Я никак не ожидал, что он выстрелит, — промолвил я.

— Ты снова, как тогда, в Киеве, спас меня от смерти, — стуча зубами, пробормотала Лариса. — Если бы он выстрелил еще раз, он точно попал бы мне в лицо.

— Я должен был тут же нанести свой удар, но я был уверен, что здравый смысл не изменит ему, — оправдывался я, проклиная себя, что действительно не вышиб у него пистолет сразу.

Ардалион Иванович перестал стонать. Теперь он плакал. Сквозь его всхлипывания, можно было разобрать мольбы:

— Прос… простите меня! Лара, Ларочка, прости меня, своего старого грешника. Слышишь, прости…

Он пополз к ее ногам и хотел припасть к ним лицом, но Лариса отстранила его:

— Это ты прости нас, Ардалион. И меня, и Федора.

В эту минуту в дверь снова постучали, после чего в номер вошел хозяин гостиницы в сопровождении еще двоих особей мужского пола немецкой национальности. Все трое моментально принялись выказывать свои недюжинные познания в немецком языке, жестикулировать и показывать пальцем на расслюнявившегося Ардалиона Ивановича, стоящего на коленях перед небывало красивой Ларисой, а также на револьверчик, который я держал в руке, и на пулевое отверстие во рту у красноармейца.

— Meine Herren, — произнес я громко, — everything is allredy all right. The Red Army soldier commited a suicide. Our old man laments his death. Alles ist gut. Kein Problem [81] Господа, все уже уладилось. Боец Красной Армии покончил с собой. Наш старик оплакивает его кончину. Все хорошо. Никаких проблем (нем. и англ.). .

Хозяин гостиницы еще раз внимательно оглядел всю картину происшествия, и как только я подумал, что он сейчас побежит за полицией, он вдруг громко расхохотался, махнул рукой и сказал:

— Ach na ja! Das ist eine wirklische illustration von Russische Leben [82] Ах, ну да! Это настоящая иллюстрация из русской жизни! (нем.). !

Спутники его закачали головами, любитель советской живописи погрозил мне и Ардалиону Ивановичу пальцем, я достал из сумки свою большую папку, извлек из нее наугад первую попавшуюся картинку и протянул ее хозяину «Челси», предварительно спрятав револьверчик в карман. Он поблагодарил меня, пожал мне руку и, снова расхохотавшись, удалился, уводя с собой своих спутников.

— Ардалион, — сказала Лариса. — Скажи нам, что ты простил нас, и возвращайся в Ахен.

— Вот так вот, да? — промычал Тетка. — Федор, помоги мне, пожалуйста, встать.

Я выполнил его просьбу. Он отряхнул колени, громко и тяжело вздохнул и сказал так:

— Я прощаю тебя, Лара. Ты дала мне много счастья, и я прощаю тебя. А этого молодого человека отныне и до скончания века я буду считать своим самым лютым и ненавистным врагом.

— Прости и его тоже, Ардалион. Я люблю его. Прости его.

— Нет, Лара, нет! Враг! И пусть он боится попадаться мне на моем пути.

— Хорошо, пусть так. А теперь ступай. Я уже близка к обмороку.

— А как же все твои парижские вещи?

— Они не нужны мне. Раздай их кому-нибудь. И уходи, умоляю!

— Прощай, Лара.

Он ушел. Одетые мы легли на кровать и до самой темноты лежали и молча смотрели в окно, как кончается этот бурный, счастливый и несчастный день.

Утром я вспомнил что Анна Кройцлин должна сегодня ехать ко мне в Ахен. Я вышел из номера и позвонил ей снизу, от портье. Услышав в трубке мой голос, Анна страшно обрадовалась и, судя по всему, разволновалась. Стараясь не проявлять в голосе никаких эмоций, я жестким тоном объявил ей, что непредвиденные обстоятельства вынуждают меня самым экстренным способом покинуть Германию и вернуться в Москву, что провожать меня не нужно, потому что я звоню из аэропорта и через несколько минут буду сидеть в самолете. Все подробности опишу в первом же письме из Москвы. Она простилась со мной поникшим голосом, словно чувствовала, что я не напишу ей никакого письма и что в номере гостиницы в постели ждет меня моя любовница.