Джордж Элиот - Адам Бид

Артур продолжал лежать несколько минут после того, как Адам ушел; но скоро он тихо встал с оттомана и медленно осмотрелся кругом при слабом лунном свете, отыскивая что-то. Он искал небольшой восковой огарок, стоявший между лежавшими в беспорядке материалами для письма и рисования, но ему потребовалось еще более времени, чтоб найти средства зажечь свечу. Когда Артур зажег наконец свечу, то осторожно обошел всю комнату, как бы желая убедиться, что там действительно было что-нибудь или не было ничего. Наконец он нашел вещицу, которую спрятал сначала в свой карман, а потом, подумав немного, снова вынул оттуда и глубоко зарыл в корзинку с ненужными бумагами. Эта вещица была небольшая женская розовая шелковая косыночка. Он поставил свечку на стол и опять бросился на оттоман, задыхаясь от истощения.

Когда возвратился Адам со своими запасами, Артур дремал; приход плотника разбудил его.

– Вот хорошо, – сказал Артур, – я ужасно слаб, и мне непременно нужно подкрепить себя водкой.

– Я рад, что вы зажгли свечу, сэр, – сказал Адам. – Мне уж становилось досадно, что я не спросил фонаря.

– Нет, нет, свечи хватит насколько нужно… Теперь я скоро буду в состоянии встать на ноги и отправиться домой.

– Я на могу уйти раньше, пока не увижу, что вы счастливо добрались до дому, сэр, – сказал Адам, запинаясь.

– Да, лучше будет, если ты подождешь. Присядь.

Адам сел, и они оставались друг против друга в неловком безмолвии. Артур медленно пил водку с водой, которая, видимо, начинала оживлять его. Он принял более удобное положение; телесные впечатления, казалось, мало-помалу теряли свою силу над ним. Адам с большим удовольствием следил за этою переменою; и когда стали рассеиваться его опасения насчет положения, в котором находился Артур, он опять почувствовал нетерпение, известное всякому, кто должен был подавить свое справедливое негодование, видя физическое состояние виновного. Он, однако ж, думал, что, прежде чем будет в состоянии возвратиться к увещаниям, ему нужно исполнить еще одно, именно сознаться в том, что было несправедливого в его собственных словах. Может быть, ему потому так сильно хотелось сделать признание, чтоб снова дать свободу своему негодованию; и когда он заметил, что спокойствие Артура начинало возвращаться, слова опять и опять приступали к его губам и отступали назад, удерживаемые мыслью о том, что лучше, пожалуй, будет все объяснения отложить до завтра. Все время, пока они молчали, они и не смотрели друг на друга, и Адам предчувствовал, что если они начнут говорить, как будто они вспомнили о прошедшем, если посмотрят друг на друга с полным сознанием, то непременно воспламенятся гневом. Итак, они сидели молча, пока восковой огарок, догорая, не замерцал в подсвечнике, и это безмолвие становилось все более неловким для Адама. Тут Артур снова налил себе еще водки с водой, потом, закинув руку за голову и притянув ногу к себе, принял положение, доказывавшее, что его физические боли прекратились. При этом виде Адам не мог преодолеть искушения, побуждавшего его сказать то, что было у него на душе.

– Вы начинаете чувствовать себя лучше, сэр, – сказал он, когда свеча загасла и оба они полускрывались друг от друга при слабом лунном свете.

– Да, я не чувствую себя, однако ж, совершенно хорошо… Я очень ленив и не расположен пошевелиться, но пойду домой, когда выпью этот прием.

Последовала небольшая пауза, прежде чем Адам сказал:

– Я не мог переломить гнева своего и наговорил вам вещей, которые несправедливы. Я не имел никакого права сказать, будто вы знали, что делали мне оскорбление: у вас не было основания знать это; я всегда хранил, как только мог, в тайне то, что чувствовал к ней.

Он снова остановился.

– И, может быть, – продолжал Адам, – я слишком строго осудил вас… Я склонен к тому, чтоб быть строгим; и вы, может быть, из легкомыслия пошли далее, чем, по моему мнению, было возможно человеку с сердцем и совестью. Мы не созданы все одинаково и можем ошибочно осуждать один другого. Богу известно, что я больше всего был бы рад иметь о вас лучшее мнение.

Артур хотел идти домой, не сказав более ни слова. Его мысли были в тягостном замешательстве; его тело слишком слабо для того, чтоб он мог желать каких-нибудь дальнейших объяснений в этот вечер, а между тем он почувствовал облегчение, когда Адам снова начал прежний разговор таким образом, что ему можно было отвечать почти без затруднений. Артур находился в несчастном положении откровенного, великодушного человека, сделавшего ошибку, которая заставляет обман казаться необходимостью. Природное побуждение на правду отвечать правдою, встретить истину откровенным сознанием – это побуждение следовало подавить, и обязанность стала вопросом тактики. Его поступок уже оказывал на нем свое действие, уже деспотически управлял им и заставлял его согласиться на такой образ действия, который противоречил его обыкновенным чувствам. Единственная цель, которую, казалось, он мог иметь в виду теперь, состояла в том, чтоб обманывать Адама до крайней степени, добиться того, чтоб Адам был о нем лучшего мнения, чем он заслуживал. И когда он услышал слова честного извинения, когда он услышал грустный призыв, которым Адам, окончил свою речь, он был принужден радоваться оставшемуся по неведению доверию, которое под этим подразумевалось. Он не отвечал немедленно, потому что ему нужно было быть рассудительным, а не правдивым.