Дмитрий Ризов - Ловцы

В тот вечер шмыгнула к ним соседка, тараторка-баба: говорит так быстро и все подряд, что еле разберешь. Она тут, на углу, живет, в угловом то есть доме, и детей у нее десятеро — девять девочек и хиленький рахитик Руслан. Вокруг немало людей много богаче, чем тетка Дуся с Володей, а все-таки эти многодетные чуть что — к ним. Все больше Любку, соплявку, подсылают. Девчонка лет шести, а до сих пор штанов не нашивала, очередь не дошла, так и сверкает из-под юбчонки голенькой заднюшкой. Придет: то ей луку дай, то соли, то хлебца забыли, а магазин закрыт на обед, а то с порога еще:

— Сёся Дуся, дайте сяйку на завайку!

Знают, черти голопузые, не будет отказа, если, правда, у самих есть.

И вот в тот вечер соседка эта, Фатима, прямо с порога начала:

— Вовка дома? А то смотри… Новость есть. Как бы не услышал Вовка: Павел твой появился.

Володя лежал за печкой, там у них закуток как раз под кровать размером. Тетка Дуся Фатиме машет, палец к губам приложила: молчи, мол, а та как на гашетку нажала — так до последнего все и выпалила:

— Дом купил. Рабочую улицу знаешь? Там, в краях наших, в татарских. Пятистенник большой. Тысяч пятьдесят отвалил, не меньше.

Тетка Дуся только простонала, а Фатима:

— Жена, грят, молодая и двое девок, одна лет пяти, а другая маленька…

За печкой так и загрохотало, это Володя вскочил и головой о корыто, оно там висело на гвозде, бабахнул. Вылетел оттуда: руки врастопырку, брови вперед, глаза блестят, не сокол уже — чистый коршун…

— Зарежу! — заорал.

Фатимы как и не было. Рванул Володя ящик стола — сам стол делал, нож выхватил — тоже сам выковал из самолетного клапана в «Красных бойцах».

Тетка Дуся так и кинулась под нож.

— Не смей, дурной! — обхватила его, прижала к стенке. Откуда силы взялись? — Слыхал, чай, сам: дети у него. Девки. Аль нам легко пришлось? Хошь, чтоб и они так же? Без отца чтоб? Виноватые они разве пред тобой? Дай, — говорит, — ножик. Не балуй!

Ткнулся Володя в плечо ей.

— Ну, ну… — гладит мать сына по голове. — Мой ты. И не смей. Да и не плачь. Чо, как девка, разнюнился?

— Я и не плачу, — поднял Володя голову. И точно — глаза сухие.

Ножик бросил на пол, поднял мать на руки, отнес к кровати, посадил. Сел на табуретку — тоже сам смастерил, — опустил голову, глаза под брови спрятал, тугие желваки на скулах так и ходят.

С глазу на глаз столкнулся Володя с отцом недели через три у ресторана, облепленного со всех сторон фанерными будками ларьков. Отец стоял слегка ссутулившись, опустив руки вниз, и за указательный палец его правой руки цепко держалась девочка.

— Володя… — нерешительно позвал отец.

Узнал. Но видно было, что глазам своим с трудом верил, сомневался. Володя (Владимир Павлович) остановился, немигающим соколиным взглядом уперся в отца. Тот не выдержал, глаза отвел. А у самого голова пестрая от седины, под глазами темные круги — болен или устал сильно, заработался… Шея в квадратных морщинах, будто растресканная земля: плотничает, вот она, шея-то, на солнце да на ветру и взялась такими морщинами. И еще заметил Володя, одет отец в самый дешевый пиджак в полоску, ну — совсем тряпка какая-то, но на груди, выше кармана, как и у Никитина, привинчен орден Красной Звезды.

Отец опять поднял глаза, жалко улыбнулся:

— Узнаешь?.. Хочешь пива?

Володя промолчал, стоял, раскачиваясь, оценивая что-то на глаз, может примеряясь, как бы ударить… Кто знает?

— Я сейчас, — пролепетал отец. — Побудь чуть-чуть. — Метнулся в ресторан.

Володя потоптался возле девочки, не она — ушел бы. Стояли у дороги, по ней изредка проезжали машины. Как оставишь ее одну? Девочка глядела на него исподлобья черными круглыми глазами, сосала палец.

— Дядя… — сказала она, не вынимая пальца изо рта.

Он с любопытством присел перед ней на корточки. От существа с зелеными сосульками под носом пахло чем-то тонким, беспомощным.

— Фу ты, грязнуля! — он провел пальцем под носом, брезгливо вытер о штаны. И встал. Из ресторана вышел отец, чужой человек, с двумя кружками пива.

— Дядя… — теперь уже указывая на Володю пальцем, сказала она, обращаясь к отцу.

— Ишь ты… Дядя… ха-ха… Дядя… Это надо же! Пей вот!.. — окончательно смутился отец.

Володя кружку взял.

Отец, подхватив девочку на руки, начал пить. Володя же, наклонив кружку, отставил руку в сторону, лил пиво на землю тонкой струйкой. Образовалась лужица с пеной по краям, словно тут помочилась лошадь. Отец пил, давясь, захлебываясь, плохо выбритый, кадык его судорожно ходил вверх-вниз. Володя уронил кружку под ноги. Толстое граненое стекло треснуло, и, уходя, он слышал сквозь звон, откуда-то взявшийся в ушах/ тонкий плач девочки.