Дмитрий Ризов - Ловцы

Петр Порфирьевич очень хотел курить, а табак кончился у него еще вечером. Он с сожалением заглянул в кисет — тот был пуст, ни крошки… Надо бы сгонять на базар, да рано, не пришел, поди, безногий. Мордвинов усмехнулся. Вот сморозил: «Не пришел безногий…»

Он положил пустой кисет на край стола.

— Табак «самсон» тянет на женщин и на сон, — заманивал покупателей, лукаво щурясь, безногий. То ли от прозрачного намека на проходящих женщин щурился, то ли от густого дыма, валом валившего из огромной «козиножки», на изготовление которой ушло не меньше полустакана махры и которую он не выпускал изо рта, пока не искуривал дотла. — И еще годится, когда надо материться, — добавлял он. — Рупь стакан продаю, а на пробу бесплатно даю…

Прежде чем остановиться на его махре, Мордвинов перепробовал у многих. Эта имела особый привкус, аромат дома, родного дома в Бокле, куда Петр Порфирьевич после фронта жить так и не вернулся. Бывало, заберутся они с братьями на чердак, там вывешены на просушку табачные веники, соорудят «козиножки», набьют их табачной листвой, запалят да вдохнут в себя дым густой — только искры из глаз сыпятся да ком в груди. Закашляются до мелкого греха. Смеху-то потом! Теперь из всех братьев он один с войны жив… У нынешнего табака против дыма окопного не та крепость.

Мордвинов пододвинул к себе «акт» очень сомнительного содержания, составленный три дня назад в памятное ночное дежурство, когда добровольцы доставили к нему артиста Пинаева. Больше жалоб или заявлений по этому случаю не поступало. Но Мордвинов для «спокоя души» все же решил наведаться к предполагаемым стрелкам, выяснить при случае что-нибудь новенькое, и если действительно стрельба была — ружье конфисковать, чтобы в другой раз неповадно было палить в городе. А оттуда уж можно будет и к безногому сходить за махрой.

Он сунул в нагрудный карман «акт», надел фуражку, вышел на улицу.

Возле милиции уже маршировал, «неся службу», дурачок Сема. Обязательно в каждом селении, не говоря уж о городе, хоть один такой да есть. Проклятье ли лежит на чревах, их выносивших, или в мерзости, в грязи, в пьяном блуде делали их, только такие от рождения они недоумки: не люди, не животные… Предупреждение и укор. У Семы маленькая головка в редких светлых волосиках, пустые глазки, говорить он совсем не умеет, пуглив, но иногда впадает в веселье, никак не связанное с тем, что вокруг него в это время происходит. Тогда Сема скалит мелкие зубы, закатывает глаза и пускает слюни.

«И что их таких тянет к милиции, к военкомату? — подумал Мордвинов, увидев Сему. — Солидные учреждения, и тут же дурачок». Его бы, Петра Порфирьевича, воля, он бы этого так пуганул, чтобы и духу его больше возле милиции не было. А ему какой-то доброхот даже старенькую милицейскую гимнастерку, галифе отдал. В таком наряде, в тапочках на босу ногу Сема и нес службу до обеда. Потом исчезал до следующего утра.

«Увяжется?» — загадал Мордвинов.

Сема пошел за ним шагах в двадцати, норовя двигаться с Петром Порфирьевичем в ногу. Тот несколько раз сурово оглядывался, потом махнул рукой.

Для начала он решил наведаться к Василию Прохоровичу Пинаеву да, кстати, и напомнить про обещание научить преферансу. Но актера дома не оказалось, и Мордвинов с некоторым сожалением отправился к стрелкам. На стук калитку отворила Милючиха, побледнела, увидев милиционера:

— Это вы к кому? К нам, что ли?

— К вам, к вам…

Мордвинов прошел мимо хозяйки во двор. То, что женщина волнуется, ему не понравилось. «Значит, что-то есть…» — решил он про себя, а вслух поинтересовался:

— Вы одни дома? Или еще кто есть?

— Почему одни? Сам дома.

— Так, — решил на полную железку использовать растерянность хозяйки Мордвинов. — Значит, дома. Это хорошо. Не нужно будет наряд на работу посылать. Ну и как он стрелял по людям? С огорода или откуда?

— По людям… Когда? Третиодни, что ли?

— Вот-вот.

— Да что вы! — возмутилась Милючиха. — По каким людям?

Она встала против лейтенанта насмерть. Это он сразу почувствовал. Нет… Ошибался он, баба — кремень.

— Мы с ума сошли, по-вашему? Вы думаете, что говорите? Кто же по людям стреляет? Не война, чай… Это кот.

— Какой кот?

— Известно какой! Который блудит. У меня там сливки стояли. В кринке, — указала Милючиха в сторону сеней, возле которых росла большущая, чуть ли не в обхват, рябина. Пышная крона ее, вознесенная над крышей, вся была в кистях зеленой завязи. Петр Порфирьевич такой рябины еще не видывал, у них в Бокле она все хлыстами растет. Да и тут тоже. А эта…