Дмитрий Ризов - Ловцы

«Отвлекаюсь, значит, дело совсем дохлое», — подумал Мордвинов.

— Только я молоко через сепаратор пропустила, сливки отставила, а кринку сверху вот так вот: листиком, бумажкой, чтобы мухи не лезли. На две минуты вышла… — Она всплеснула руками. — Самое большее на пять. Так он, паршивец, кринку перевернул. Кот такой, полосатый. Сам-то сгоряча, конечно, за ружье. Стрельнул. Было, врать не буду. Но не попал. И шуметь из-за этого нечего. Я этого полосатого потом видела. Даже не хромает. Что же его теперь прикажете сливками поить?

— Разве нельзя по блудливым котам стрелять? Что-то прежде я про это не слыхал, — вышел из сеней сам.

— Стрелять можно, только не в населенных пунктах, — остановил их Мордвинов. Помолчал немного, потом добавил: — Вы бы подумали, граждане, в городе ведь живете. Вокруг дома, дворы, люди. А если бы в кого угодили? Что тогда?

«Кажется, проносит», — с облегчением подумал Милюк.

— Вот… Чтобы в другой раз неповадно было, ружье я у вас заберу с собой. Так что, — пригласил он Милюка жестом, — несите.

Хозяева смущенно переглянулись, Милюк нерешительно кашлянул в кулак:

— Нет ружья.

— Вот те на… — развел руками Мордвинов. — То стреляли, а то ружья нет. Я ведь его все равно у вас заберу, прятать бесполезно.

— Вы тут подождите, а я сейчас, — выдавил наконец Милюк.

— Ага! Ружье припрятали. Да что вы, честное слово, как дети. Разве от милиции спрячешься? Неси давай, да побыстрее. — Мордвинов уселся на лавочке возле сеней, под рябиной.

— Он сейчас, сейчас — засуетилась Милючиха. — А вы посидите. Я вас сливочками угощу, пока он ходит.

…Сема ждал сердитого милиционера, стоя на дороге против дома. Он его немного побаивался. Но вышел совсем другой человек, еще более сердитый, быстро спустился вниз по улице, попутно едва не сбив самого Сему. Тот колебался: ожидать милиционера дальше или идти за этим? Ждать было скучно. Человек уже свернул за угол, и Сема припустил за ним. Когда он подбежал к последнему в квартале дому, тот был далеко, сворачивал за угол в следующем квартале. Сема кинулся туда, но за углом уже никого. Он остановился в нерешительности.

Вдруг рядом отскочила калитка и на улицу вышел потерянный Семой человек, теперь он был с ружьем. Он так его держал, словно собирался в кого-то стрелять. Сема и прежде видел ружья. Каждый раз при этом что-то сжималось в нем, будь он в собачьей шкуре — шерсть на его загривке встала бы дыбом. Он не спускал светленьких глазок с отверстия на конце ружья, напрягся, а оно все поднималось и поднималось и уткнулось в него удушливой своей глубиной. Еще миг — и нелепая карикатура на человека, обряженная в не по росту большие милицейские галифе, завязанные тесемками у щиколоток, в разношенные тапочки, издала визг, действительно похожий на собачий, помчалась, нелепо разбрасывая ноги, теряя тапки. «Вздумал, дурак, с дураком шутки шутить, — руганул себя Милюк. — Хорошо еще, улица пустынна и никто не видел».

…Мордвинов, оформив документально конфискацию ружья, вышел на улицу. Семы не было. Он вздохнул облегченно: не любил он это сопровождение. Достал из кармана часы. До обеда далеко еще… От желания курить пересохло во рту, как в сильную жару.

На базаре он обнаружил, что кисет остался в милиции. Пришлось махорку высыпать в карман.

— На охоту, ваше сковородне? — на правах давнишнего, хотя и шапочного знакомца, подцепил его безногий, намекая на берданку.

Петр Порфирьевич помедлил, набивая «козиножку», запалил ее, блаженно затянулся, щурясь от дыма, и только теперь ответил:

— Я, браток, не за дичью охочусь — за охотниками. А ты за кем? Смотри, глазами-то как стреляешь. Снайпер…

Безногий весело показал желтые зубы, он уже с утра был в подпитии.

— А я за теми, брат, охочусь, кто бы меня замуж взял, чтобы на руках носить.

— Ну-у… Тогда другое дело. Такая охота разрешена круглый год. Успех имеется?

— Один пока. Один.

— А ты ша-лун, — подмигнул Мордвинов. — Тебе что же, каждый день по успеху надо?

— Да ну тебя, — отмахнулся безногий, хлопнул себя в грудь. — Я один. Понял?

— А… а… — сменил тон Мордвинов. — Тогда за чем дело стало? Невест нет? Или что? Поди, боишься ошибиться?

— Боюсь, — охотно отозвался инвалид. — Ей-богу, боюсь. Я ошибаться больше не могу… — Он провел тыльной стороной руки под носом, шмыгнул. — Я был, браток, сапером. Понял?

— Понял, — кивнул Мордвинов.

— Нас старшина чему учил? А вот чему… — Инвалид вытянул желтый от курева палец, повертел им. — Сапер, мол, имеет право на «айн» ошибку. Она рвет нашего брата сразу до шеи. Когда меня рвануло, я очнулся и думаю: все, на том свете… — Безногий возбужденно заелозил. — О… о… казывается, — поднял он недоумевающие глаза на Мордвинова, — кому как повезет. Мне повезло. А это значит что? Нам, о… оооказывается, «цвай» ошибок было на самом деле разрешено. Понял? — Он потряс рукой, растопырив на ней два пальца, словно «козу» делал. — А мы думали, что всего одну… Кому не повезло, те сразу с «цвай» ошибки начали — и все. А я до двух считать умел, хоть по-русски, хоть по-немецки. Понял? Сначала сделал первую — и все. И в тыл. Понял? А он-то, старшина наш, козел зеленый, — тыкал себе за спину большим пальцем безногий, будто там как раз и находился тот самый недотепа-старшина, — он, слышь, «цвай» ошибку вообще за одну-единственную считал. И сколько он по этому делу надежд у нашего брата отнял раньше времени. Все пужал, пужал… Понял? — Инвалид почесал коричневую от загара шею, поднял задумчивый взгляд поверх базара, где над вершиной горы и пожаркой плыли облака, бездонно синело небо и в нем высоко-высоко кружил одинокий коршун.