Валентина Немова - Изъято при обыске

Из всех претендовавших на меня парней выбрала я не того, кто мне самой был нужен, а того, кто во мне больше всех нуждался. И наскочила на подлеца. Чего и следовало ожидать, конечно…

Была я настолько ошарашена своим открытием. Что у меня не возникло даже побуждения позвать того, кому напрасно отказала, и возобновить с ним отношения.

Под каким предлогом могла бы я это сделать? Что ему говорить при встрече? Вот, мол, извини, дурочку сваляла. Теперь опомнилась… А что-то скрыть, схитрить — такие варианты не в моем духе. Глупости. Надо полагать, творить легче, чем в них посвящать кого-то. Особенно того, кого любишь. Даже случайных встреч с Евгением я остерегалась. Достукалась.

Не с одним Женькой, с подругами задушевными и то не осмеливалась я беседовать на эту щекотливую тему. Стыдно было признаться, какую змею пригрела у себя на груди. Но и в себе носить такую боль непросто было. Решила я, после долгих сомнений, родителям обо всем рассказать…

Выслушав меня, мама лишь досадливо рукой махнула: думай, мол, сама, что с ним делать, не маленькая ведь…

Отец, поскольку у верующих ответ на любой вопрос заранее готов, произнес спокойно и рассудительно:

— Прости его.

— Как это простить?! — вспылила я. — Иудин грех разве отпускается? С его помощью я чуть в тюрьму не угодила!

— Слава богу, не угодила. Вот и прости, — затем добавил уже немного сердито, — Чего ты злишься? Ты же и сама себя предала!

Он сидел на высоком сундуке в своей привычной позе: скрестив недостающие до пола ноги и сложив на коленях усталые руки, весь круглый, как Платон Каратаев.

Точно также и на том же месте он просидел весь день, когда у меня в комнате делали обыск, и не сказал мне ни слова упрека после того, как незваные гости ушли. Он всегда отличался немногословием. Но я не знала тогда, как понимать его молчание. Теперь можно было со всей определенностью сказать: и в душе он не проклинал меня, хотя, попав по неосторожности в беду, я и его, отца, поставила под удар.

В тетрадях, которые у меня забрали, сохранились все "протоколы" наших семейных диспутов, все его ядовитые словечки: "савоськина" власть, болтуны — коммунисты и другие. И если бы кто-то поставил перед собой цель, в него вцепились бы, как и в нас с Вороновым, мертвой хваткой. Но отцу удалось как-то. Дожив до 52 лет, не перейти дорогу ни одному подлецу…

Слава богу, произошли события эти не до, а после 56 года, иначе добрались бы, конечно, и до отца. Но тогда ему не в чем было бы меня упрекнуть: не умышленно же я его подвела.

Кроме того, он сам прекрасно знал, что я записываю его крамольные высказывания и храню свои записи, но как будто ничуть не беспокоился о том. Беспечным оказался не меньше моего. А это значит — ничуть не трусливым. Или уверенным, что ему абсолютно нечего бояться, так как, в отличие от меня, разговоры на политические темы вел исключительно в кругу семьи и для того лишь, чтобы меня "на ум наставить". Хотел одного, а получилось совсем другое, прямо противоположное…

Следуя логике вещей и событий, к сказанному об отце надо вот еще что добавить. Хотя он об этом не ставил меня в известность, но им, наверное, как и всеми другими, с кем я общалась, органы госбезопасности тоже интересовались. По месту работы. И что же там, на его Доменной станции внутризаводского железнодорожного транспорта, могли о нем сказать? Только самое хорошее. Вот это хорошее, безупречная репутация моего отца, и была всю жизнь его "броней". И в военное время и в немирные мирные годы…

Ему проще, — думала я. — То, чем он занимается на работе, никак не связано с политикой. И он, имея какие угодно взгляды; не обнаруживая их, может преспокойно и успешно трудиться на своем месте до самой пенсии. А каково мне, если моя точка зрения не совпадает с официальной, а я по роду своей деятельности должна, просто обязана давать оценку всем событиям общественной жизни? Да, что мне остается, если я не мыслю себя вне школы, а каждое мое слово, сказанное в классе, тщательно контролируется? В голове держать одно, а вслух говорить другое? Быть двуличной, вроде чемодана с двойным дном? И так всю жизнь? Да это же уму непостижимо!

Так мне казалось спервоначала. Но поразмыслив, я поняла, что заблуждаюсь насчет отца. Разве ему было легче после того, как их, Немовых, обчистили? Отдать нажитое честным трудом кому-то, а самому всю жизнь биться в нищете, как рыба об лед! Купить одну пару коньков на трех дочерей и смотреть, как они спорят и дерутся из-за этих коньков. Или тянут в разные стороны купленную также на три головы красивую шляпку. Тянут. Дергают, пока не порвут на части. (До сих пор помню ту красную, ажурную, из морской травы панаму). И самому всю жизнь ходить в лохмотьях! И жену — красавицу нарядной почти никогда не видеть! Да ему кричать, наверное, постоянно хотелось от обиды и боли. Но он слишком хорошо знал, к чему это может привести и как отразится на тех же детях. И, сжав зубы, помалкивал. Так, вероятно, и выработалась его молчаливость. В молодости, сдается мне, был он совсем другим человеком, живым и веселым. И сколько их, таких молчунов, развелось на русской земле при коммунистах!