Чарлз Метьюрин - Мельмот скиталец

Подавленный всеми этими соображениями, я предавался раздумью, молился, плакал, душу мою раздирали сомнения. Кончилось тем, что я написал несколько строк Хуану, в которых откровенно высказал ему все свои сомнения и страхи. Прежде всего я усомнился в самой возможности этого побега.

"Можно ли себе представить, чтобы человек, за которым следит

весь Мадрид, который на примете у всей Испании, ускользнул от

иезуитов. Подумай, дорогой мой Хуан, ведь против меня сейчас вся

община, все духовенство, вся нация. И вообще-то монаху невозможно

убежать, но самое невозможное - это найти потом надежное убежище.

Ведь по всей Испании, во всех монастырях колокола зазвонят сами,

призывая разыскивать беглеца. Военные, гражданские и духовные власти

- все будут подняты на ноги. Загнанному, истерзанному, доведенному до

отчаяния, мне придется кидаться из одного места в другое, и я нигде

не найду себе покоя. Ярость церковных властей, жестокая и

неотвратимая кара закона, отвращение и ненависть общества,

подозрительность со стороны низшего сословия, среди которого я должен

скрываться, стараясь обмануть их проницательность, проклиная ее в

душе; подумай, с чем только мне не придется столкнуться, подумай, что

на меня надвигается огненный крест Инквизиции, а следом за ним - вся

эта свора, и все кричат, вопят, улюлюкают, завидев добычу!

О Хуан, если бы ты только знал, какие ужасы мне пришлось

испытать! Мне легче было бы умереть, нежели переживать их снова, будь

то даже во имя свободы! Свободы! Великий боже! На какую же свободу

может рассчитывать в Испании монах? Нет ни одной лачуги, где я мог бы

спокойно провести ночь, ни одной пещеры, куда эхо не доносило бы

весть о том, что я - отступник. Доведись мне даже скрыться во чреве

земли, все равно меня непременно бы разыскали, извлекли бы из ее

недр. Милый Хуан, когда я думаю о всемогуществе церкви в Испании, то

не лучше ли выразить мою мысль словами, с которыми мы обращаемся к

Всемогущему: "Взойду ли на небо. Ты там; сойду ли в преисподнюю, и

там Ты. Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря: и там..."

{8}. Представь себе, что освобождение мое свершилось, что весь

монастырь погрузился в глубокое оцепенение и недремлющее око

Инквизиции не увидело во мне отступника, куда же мне после этого

деться? Как я буду добывать себе средства пропитания? Юные годы свои

я провел в праздности, окруженный роскошью, и ничему не научился.

Сочетание глубочайшей апатии со смертельной ненавистью к монашеской

жизни делают меня непригодным для общества. Представь себе, что двери

всех монастырей в Испании распахнулись бы, что стали бы делать их

обитатели? Ничем не могли бы они ни украсить, ни возвысить свою

страну. Что я стал бы делать, чтобы обеспечить себя самым

необходимым? Что мог бы я делать такое, что бы не выдало меня с

головой? Я буду загнанным, жалким беглецом, заклейменным Каином {9}.

Увы, погибая в огне, я, быть может, еще увижу, что Авель не _моя_

жертва, а жертва Инквизиции".

Едва только я написал эти строки, повинуясь порыву, объяснить который мог бы кто угодно, кроме меня самого, я разорвал все на мелкие клочки и старательно сжег их на огне находившегося у меня в келье светильника. Потом я снова пошел к заветной двери, с которой были связаны все мои надежды. Проходя по коридору, я столкнулся с каким-то отвратительным на вид человеком. Я подался от него в сторону, ибо уже решил, что не должен общаться ни с кем, кроме тех случаев, когда к этому вынуждает монастырская дисциплина. Проходя мимо меня, он коснулся моей рясы и многозначительно на меня посмотрел. Я сразу же понял, что это и есть то лицо, о котором упоминалось в письме Хуана. Спустя несколько минут, уже выйдя в сад, я обнаружил там записку, подтвердившую мои предположения. Вот что она гласила:

"Я раздобыл денег и нашел человека. Это сущий дьявол, но

решимость и непоколебимость его не подлежат сомнению. Выйди завтра

вечером на прогулку - к тебе кто-то подойдет и коснется края твоей

рясы, обхвати запястье его левой руки - это будет знаком. Если

увидишь, что он сомневается, шепни ему: "Хуан", и он ответит тебе

"Алонсо". Это и есть тот самый человек, обсуди все с ним. Он будет

сообщать тебе о каждом шаге, который я предприму".

После того как я прочел это письмо, я почувствовал себя неким механизмом, который определенным образом заведен, причем так, что не может не выполнить того, что ему предназначено. Сила и стремительность всех действий Хуана, казалось, без всякого моего участия передалась и мне, а так как думать мне было некогда, то некогда было и выбирать.