Чарлз Метьюрин - Мельмот скиталец

которого есть дочь. Об этом я расскажу вам, когда у нас будет больше

времени. Все это очень страшные вещи, и мне, может быть, понадобится

помощь какого-нибудь духовного лица, для того чтобы правильно их

понять и постичь всю их глубину.

Однако я могу доверительно сообщить тебе, что, после того как я

расстался с людьми, с которыми у меня был этот весьма странный

разговор, содержание которого я никак не могу передать в письме, я

вернулся к себе в комнату полный грустных и тягостных мыслей и,

усевшись в кресло, погрузился в раздумье над томом, содержавшим

легенды о душах умерших, которые, однако, ни в коей мере не

противоречили учению святой католической церкви, иначе бы я одним

пинком затолкал эту книгу в горевший передо мной в камине огонь и

оплевал потом пепел. И вот под впечатлением то ли встречи с людьми,

которых мне привелось в этот день увидеть (никто, кроме тебя, никогда

не должен знать, о чем у нас был с ними разговор), то ли - книги,

которую я читал, содержавшей кое-какие отрывки из Плиния, Артемидора

и других {9} и переполненной историями, которые мне не следует сейчас

повторять, но в которых, вообще-то говоря, шла речь об оживлении

умерших и все рассказывалось в должном соответствии с нашим

католическим представлением о христианских душах, пребывающих в

чистилище, и обо всем, что сопутствует им там, - о цепях, о вечном

огне, о том, как, говоря словами Плиния: "Apparebat eidolon senex,

macie et senie confectus" {Появлялся призрак - то был старик

костлявый и обагренный кровью {10} (лат.).}; то ли, наконец, от

усталости после моего одинокого путешествия, или еще по какой-то

неизвестной мне причине, но только, чувствуя, что голова у меня в

этот вечер не такая, чтобы я мог предаваться общению с книгами или

собственным мыслям, и что, хоть меня и клонит ко сну, ложиться спать

мне совсем не хочется, - состояние, которое мне не раз случалось

испытывать, равно как и другим людям, - я вынул письма из ящика

стола, куда я обыкновенно кладу их, и перечел то место, где вы

описываете нашу дочь, какой она была тогда, когда ее нашли на этом

проклятом языческом острове. И, уверяю тебя, описание это так глубоко

врезалось в сердце того, кому еще ни разу не случалось прижать к

груди родное дитя, что, право же, ни один испанский художник не мог

бы изобразить ее лучше, нежели ты.

И вот, стараясь представить себе эти синие глаза, упрямые

локоны, которые не хотят слушаться своей новой госпожи - прически, и

очертания ее тонкого стана и думая, что нежное существо это скоро

окажется в моих объятиях и будет просить у своего христианского отца

христианского же благословения, сидя в своем кресле, я задремал. И

сны мои переплелись с тем, о чем я только что думал наяву: мне

привиделось, что прелестное это существо, такое любящее, такое

чистое, сидит возле меня и просит моего благословения. Наклонясь,

чтобы благословить ее, я сполз со своего кресла и - проснулся. Я

говорю "проснулся", потому что все, что за тем последовало, я видел

настолько же ясно, как стол и стул в этой комнате и вообще любой

предмет, которого я мог коснуться рукою. Напротив меня сидела

неизвестная мне женщина; одета она была как испанка, только ноги ее

были укрыты ниспадавшим до полу покрывалом. Сидела она недвижно,

казалось, ожидая, что я первый заговорю с ней.

- Чего тебе надобно здесь? - спросил я, - и зачем ты здесь?

Незнакомка не подняла вуали, губы и руки ее были по-прежнему

неподвижны. Голова моя была полна слышанным и прочитанным, и, осенив

себя крестным знамением и произнеся молитвы, я встал и подошел совсем

близко к сидевшей.

- Чего тебе надобно? - спросил я. - Зачем ты сюда явилась?

- Отца, - ответила неизвестная.

Она подняла вуаль, и глазам моим предстала дочь моя Исидора,

точь-в-точь такой, какой ты описывала ее в твоих многочисленных

письмах. Можешь себе представить, что я испытал! Я совсем обомлел,

правду говоря, даже испугался, увидав ее величавую, но странную

красоту. Смятение мое и тревога не только не улеглись, но, напротив,

еще возросли, когда пришелица встала и, указывая на дверь, сквозь

которую она сразу же вслед за тем прошла, с какой-то таинственной

вкрадчивостью и поспешностью произнесла in transitu {На ходу (лат.).}

слова, звучавшие примерно так:

- Спаси меня! Спаси меня! Не медли ни минуты, не то я погибла.

И клянусь тебе, жена, ни тогда, когда она сидела напротив меня,