Ирина Вильде - Совершеннолетние дети

Голос Дарки становится совсем безжизненным, когда она произносит:

— Да.

— Да? — Стефа еще раз хочет услышать радостную новость. И Дарка снова выжимает из себя это смертельное «да».

— Зайдем ко мне, — не помня себя от радости, зовет Стефа. — Зайдем ко мне. Я сыграю тебе «Шнееглёкхен». Пойдем!..

Дарка стоит и смотрит на Стефу. Смотрит так, как будто вся душа ее переселилась в глаза и горит там сердечным огнем. Наконец она решается заговорить:

— Я теперь не пойду к тебе… У вас, наверно, скоро ужин… Как-нибудь в другой раз… Будь здорова!

— Не уходи! Не уходи еще! — кричит Стефа. — Я сыграю тебе!

Но Дарка не ждет музыки из Стефиного окна.

У таинственного четверга, в который Дарка должна ближе познакомиться с жизнью Стефы и Ореховской за стенами гимназии, достаточно противный предшественник — среда. Последний урок румынского языка. Последний перед концом четверти. Надо учить, учить, учить… Еще один, два дня, а потом Дарка попросит хозяйку, чтобы та позволила ей разок поспать двенадцать часов! Ах!

Растрепанный румынский учебник наводит на неприятные воспоминания о Мигалаке и вызывает сонливость. Теперь, когда они читают настоящего поэта румынского народа Эминеску, какими приятными могли бы стать уроки румынской литературы, если бы их вел домнул Локуица!

Дарка не раз думала об этом. Думала, между прочим, и о том, что иногда от личного отношения индивидуума к данной нации зависят и взгляды, понятия обо всем этом народе. Разве это не так? Когда Дарка усваивала основы румынского языка у домнула Локуицы, она совсем иначе относилась к румынской культуре, чем теперь, когда ее культуртрегером стал Мигалаке.

«Миорица», эта волшебная овечка, не может заворожить Дарку так, чтобы стихотворение с тремя пастухами улеглось в ее памяти.

читает Дарка и одновременно думает: «Этим узорам на стенах не менее пяти лет».

«Мои ботинки совсем потеряли форму. В чем я пойду в церковь на рождество?»

«Так бело везде… У нас в садике, наверно, уже видны следы заячьих лапок».

Она пересела от окна на оттоманку, с оттоманки к печке, а оттуда опять к окну, но три отары овец со своими пастухами никак не могут сойтись в Даркиной голове. «Стихи должны отстояться в памяти», — хватается она за мысль, которую не раз повторял отец.

«За окном «белая сила» — снег — окончательно победил «черную силу» — землю, — Дарка как бы рассказывает кому-то сказку. — Вечер, словно с непривычки к снежным дорогам, запаздывает в этот день».

— Лидка, а если бы я ответила стихи Ивасюку, было бы у меня по-украински «очень хорошо»?

Лидка, когда речь заходит о занятиях, всегда все знает.

— Да, ты ведь получила уже «очень хорошо».

Но у Дарки скоро пропадает охота учить наизусть стихотворение. Это перевод «Поруки» Шиллера. Дарке хотелось отвечать учителю Ивасюку «И мертвым и живым» Шевченко, но он посоветовал ей «Поруку» Шиллера.

Наутро Дарка знает «Миорицу» наизусть сверху донизу. Правду говорил папа, что стихи должны отстояться.

— Лидка, а ну-ка, спрашивай меня! — не перестает удивляться Дарка.

— Хорошо… Хорошо! Это стихотворение Мигалаке, кажется, спрашивает для отметок.

— Пхи! Может спрашивать! Пусть позовет на помощь хоть самого министра!

Как хорошо, как легко, когда нечего бояться!

В среду, как всегда, первый час — урок румынского языка. Нехорошо когда занятия начинаются с самого неприятного предмета и сразу отбивают охоту к остальным урокам! Но сегодня Дарке все равно, «Миорица» крепко сидит у нее в памяти. О чем ей думать! Лидка сказала «хорошо»!

Еще слышался скрип парт, когда в класс вошел Мигалаке с журналом. Моментально стало тихо, так, что казалось, можно услышать, как паук ткет свою паутину.

Мигалаке сбросил пальто (на первый урок в среду он всегда приходил в класс в пальто), вынул из-под полы тетради. Класс затаил дыхание. Но это еще не все, учитель открыл журнал. Класс замирает. Этот румын хочет всех задушить. Какое ему дело, что четырнадцать учениц затаили дыхание, — он медленно прошелся, посмотрел в журнал, улыбнулся, глядя на отметки в нем, подмигнул классу, хотя всем было не до шуток, и наконец заговорил: