Ирина Вильде - Совершеннолетние дети

— Никто не помнит? — спрашивает он у класса.

Класс смотрит на него тупо. Четырнадцать мозговых аппаратов забастовали, а без них память бессильна. Если Ореховская, сама Ореховская, не помнит, то что можно сказать об остальных? Если Наталка твердит, что не слышала ничего подобного, этого достаточно, чтобы убедить себя, что класс никогда ничего подобного не слышал.

— Домнишора Подгорски, вы тоже не помните, что я говорил о композиции стихотворения «Миорица»?

Весь класс смотрит на Орыську. Она поднимается бледная, с полуоткрытым ртом, теряя сознание от страха. Делает несколько беззвучных движений губами, словно ловит воздух, и вдруг не садится, а соскальзывает по парте вниз.

— Посмотрите, домнишора Подгорски, в свою тетрадь по румынскому языку…

Орыська послушно берет тетрадь, но пальцы ее так дрожат, что ей приходится всей рукой перелистывать страницу за страницей. Мигалаке подсаживается к ученице и сам следит за каждой страницей. Так удобнее, потому что перед глазами у Орыськи, наверно, все буквы сливаются. Внезапно он задерживает Орыськину руку, когда та хочет перевернуть страничку.

— Подождите! «Второго октября г-н Мигалаке объяснял особенности формы стихотворения под названием «Миорица». — Учитель кладет выхоленную руку на открытую Орыськину тетрадь. — Вы и теперь не припоминаете ничего, домнишора Ореховски?

Та встает:

— Нет! — и снова садится.

Зато по классу проскальзывает какой-то лучик. Шепот идет от парты к парте: подождите, только подождите, — это было тогда, перед гимнастикой? Ага, не говорил ли Мигалаке что-то о народных рифмах? Ах! Возможно! Очень возможно! Только это же было вскользь, он даже не велел записывать его слова. Да что там! Половина учениц была уже в гимнастическом зале. А на очередном уроке он даже не упомянул об этом. Это же лучшее доказательство, как мало значения он придавал этим нескольким словам о «Миорице». И вдруг сегодня такой вопрос Наталке… Неслыханно!

— Домнишора Ореховски, вы не будете отвечать?

Ореховская снова встает:

— Я не знаю! — и садится.

Этих слов учитель как раз и ждал двадцать минут. Половину урока перед концом четверти он посвятил тому, чтобы услышать их.

Теперь он с торжествующим видом поворачивается к классу:

— Вы слышали, что ответила домнишора Ореховски, претендующая на звание первой ученицы в классе? Домнишора Ореховски перед всем классом призналась, что не подготовила материал. Пусть же не обижается на меня, когда я на конференции учителей поступлю согласно своей совести. Вы сами видели, что я хотел облегчить домнишоре Ореховски ответ, ибо я понимаю, что значит для ученицы, которая не знала другой отметки, кроме «очень хорошо», понижение балла… Но лучшие намерения учителя могут разбиться о такой ответ, какой я получил от домнишоры Ореховски.

Он отирает шелковым платком лицо (хотя, по правде говоря, это следовало бы сделать Ореховской) и склоняется над журналом. Дарка смотрит на густые пряди его волос и думает: теперь Наталка должна подойти к нему, схватить за волосы, приподнять лицо и плюнуть в него…

Но ни Наталка и никто другой не отваживается на это.

Мигалаке поднимает голову, и Дарка на миг мысленно исчезает из класса — теперь очередь ее буквы «П».

— Домнишора Романовски, нарисуйте нам три дороги, по которым шли молдаванин, венгр и человек из Вранчи.

— А почему он меня не вызывает? — спрашивает Дарка тревожным шепотом, подвигаясь к Орыське. Она обращается к Орыське потому, что Наталка, словно стеной, отгородилась от классных дел и подружек складкой на переносице.

— Потому, что у тебя «посредственно», — шепчет Орыська, счастливая тем, что Дарка заговорила с ней, и подвигается ближе.

— Верно? Правда? — Дарка под партой сжимает Орыськину руку.

— Тсс! Да!

Теперь Дарка поверила. Теперь, когда ей самой не угрожает опасность (ведь недаром в народе говорят: своя рубашка ближе к телу), она каждым нервом ощущает несчастье, грозящее Ореховской и Романовской. Этот румын сегодня сошел с ума: заставить Наталку нарисовать дороги, по. которым когда-то шли (а может, и не шли?), бродяги пастухи. Так спрашивать может только Мигалаке!

Романовская держит большой кусок мела, как конфету, и с улыбкой смотрит на учителя: что это — серьезно или шутка молодого преподавателя? Глаза ее спокойно смеются. Слишком уж она не верит в серьезность вопроса, чтобы волноваться.

— Что я должна сделать? — спрашивает она весело.