Ирина Вильде - Совершеннолетние дети

Первым в класс вошел директор, взволнованный Мирчук стал поодаль. Элегантный, как иностранный дипломат, сурово насупив брови, директор сразу приступил к делу. Он был уже информирован о случившемся и не сомневался в том, кто из учениц совершил этот сурово наказуемый проступок. Директор смотрел на класс в упор. На доску он даже не взглянул. Видно, был уверен, что Коляска уже успела стереть следы преступления. Ясно было, что он поверит словам учителя, даже если бы на доске не было ни одной черточки.

— Кто позволил себе шутить над особой господина учителя? Коляска, может быть, вы ответите нам?

В классе наступила ужасающая тишина.

Директор сделал жест рукой в сторону доски, и класс замер.

— Это же неслыханная дерзость — высмеивать особу господина учителя! Я отучу вас!..

И в эту минуту директор и Мирчук повернули головы к доске. В классе раздался спазматический, через силу сдерживаемый смех. Это смеялась маленькая Кентнер, словно задыхался от смеха ребенок, затыкая себе нос и рот. Наконец это прорвалось, и она, содрогаясь от смеха, нырнула под парту.

Дарке показалось, что Мирчук в одну секунду превратился в серую пирамиду из песка, которая на глазах рассыпается в прах. Директор прыснул (и действительно, нельзя было не смеяться, глядя на изображенного на доске бесхвостого осла с ушами до земли), но моментально овладел собой, превратив смех в приступ кашля, и откашлявшись, грозно насупил брови. Но пока он успел открыть рот, Коляска сама уже встала:

— Это я нарисовала, господин директор.

— Мне не о чем с вами разговаривать. С этого дня я не считаю вас ученицей нашей гимназии, забирайте свои книги и отправляйтесь домой. Я поговорю с вашим отцом. Пусть он завтра придет ко мне.

— Господин директор, завтра папа не сможет, у него комиссия. Разрешите послезавтра?

— Молчите и убирайтесь из класса! — Теперь директор по-настоящему рассердился.

Коляска покорно собрала книжки, — казалось, она заранее сложила их, — вежливо поклонилась директору и Мирчуку и уже в дверях крикнула довольно громко:

— До свидания, дети!

Директор стиснул кулак, словно хотел дать этой наглой ученице подзатыльник на дорогу, но потом успокоился и разжал пальцы. Должно быть, он решил, что это «до свидания» могло быть обычной формой прощания и связано с планом Коляски снова возвратиться в гимназию.

— Ведите себя тихо! Я должен поговорить с господином учителем, — приказал он ученицам и вышел, уведя с собой побледневшего от возмущения Мирчука.

Теперь класс набросился на Кентнер. Она уже не смеялась. Стояла, опустив виноватые, еще мокрые от смеха глаза, и оправдывалась, как умела:

— Убейте, зарежьте, разрубите меня на куски — я не могла… Честное слово, я не могла… Как посмотрела на этого осла, а директор еще сказал, что это господин учитель, так у меня прямо что-то лопнуло…

— А теперь из-за твоего смеха Мици выгонят из гимназии. Приятно тебе будет?

Кентнер побледнела.

— Не бойся, Ольга, — успокоила ее Стефа Сидор, — Мици не выгонят. Пан Коляска даст тысячу леев на физический кабинет, Мици извинится перед Мирчуком, и все будет по-старому… все будет хорошо.

— Да-а, хорошо! — по-детски старалась остаться несчастной Кентнер, сама уже чувствуя, как успокоительно подействовали на класс слова Сидор.

— Это ангел, а не девушка, — шепчет Дарка Романовской.

Стефа, должно быть, услышала сказанное о ней и внезапно покраснела. Она обняла Дарку и прижала к своей душистой, как свежее сено, блузке.

Дарка ощутила, как ее горячего лица коснулось что-то бархатное, гладенькое, и этот поцелуй не губами, а только щекой значил для нее больше, чем все слова, чем присяга. Ей казалось, что над их головами взлетели два белых голубя и обменялись поцелуем.

Дарка сперва лишилась речи, а потом ее первые слова, обращенные к самой лучшей подруге, были не так ясны, как им обеим хотелось.

— А теперь ты уже скажешь мне, куда ходишь по четвергам?

Стефа ладонью закрыла ей рот. Ладонь тоже пахла свежим сеном. Да могут ли быть на свете такие духи?

— Не говори так громко! Теперь у меня не будет тайн от тебя. В четверг все узнаешь, а теперь молчи! Молчи, как могила!

Потом Стефа обнимает Дарку и подводит к своей парте. Следующие и последние два урока — рисование. Единственные часы, когда безнаказанно можно менять места. Учитель рисования, известный в Черновицах художник, занимается только с теми, кто любит его предмет. Ученицы рисуют с натуры.