Ирина Вильде - Совершеннолетние дети

Учителя, те самые любимые учителя, которые до сих пор, казалось, только и думали, как бы спросить ученицу (их и в самом деле, хоть это звучит некрасиво, можно было сравнить с живодерами, закидывающими арканы на невинных собачек), теперь ходят с напыщенно-деловыми минами, и надо упрашивать их, чтобы они вызвали в конце четверти.

Просто невероятно!

Коляска уже третий урок ходит за учителем Мирчуком, как цыпленок за наседкой, и беспрерывно пищит:

— Пожалуйста, господин учитель, спросите меня… пожалуйста, спросите меня…

А учитель Мирчук поворачивает к ней железное лицо и отвечает металлическим голосом:

— Коляску я уже спрашивал. Записано. Достаточно.

— Я выписала все слова. Я все знаю, господин учитель, — просит Коляска и, словно нечаянно, подсовывает ему красиво обернутую тетрадь с горячими, как кровь, маками.

Мирчук оборачивается у порога и говорит:

— Ученице, которая не считает для себя обязательными принятые правила и в первый день приходит на занятия не в форме, лучше всего вообще перестать ходить в гимназию.

Коляске не до шуток от этих слов. Она в отчаянии обращается к классу:

— Дети, может быть, кто-нибудь помнит, когда меня спрашивали в последний раз? Вы не помните, чего я не знала? Я не понимаю, честное слово, — столько голов в классе, а не можете помнить обо мне одной… Я вам говорю, я же вам говорю, что этот бельфер хочет вкатить мне двойку… Совсем одурел старик! Детки, я вам говорю… я не могу принести домой больше двух двоек. По истории, по физике — и довольно с меня. Попович, он уже вызывал тебя? — спрашивает Коляска у подруги по несчастью.

Да, Дарка уже отвечала. Это помнит весь класс. Дарка помнит и другое: таинственную тетрадь с розами, которая добралась к ней с третьей парты и спасла от такого положения, в котором сейчас находится Коляска.

Стефа Сидор молча идет к доске и уверенными, спокойными движениями рисует грозного учителя Мирчука с бровями, как у сказочного Усыни. Под этим портретом она пишет параграф из кодекса Мирчука:

«Записано. Достаточно».

— Дорисуй ему еще рога! Я тебя прошу — добавь ему еще и рога! — захлебывается от смеха Кентнер.

— Сделай мне копию в черновике, я хочу иметь такого у себя, — просит Романовская, хотя сама может это сделать. Всем известно, что Романовская собирает портреты киноартистов и карикатуры на учителей.

— Рога! Обязательно еще рога! — стучит ногами Кентнер.

— Внимание! — кричит Косован.

Но уже поздно, Мирчук увидел себя.

— Кто это нарисовал? — деловито спрашивает учитель.

Те две, что стояли у доски, упорхнули на свои места, как испуганные воробушки.

— Виновного я привлеку к ответственности, — заявляет наконец Мирчук.

Эти слова никого не удивляют. Само собой разумеется, что так и должно быть.

— Знают ли ученицы, что это равносильно неуважению к учителю?

Конечно, знают, иначе зачем бы они изображали его?

— Если виновница не сознается, я пойду к директору, и ответит весь класс. Да, весь класс!

Классу не по себе. Сидор должна признаться! Некоторые, нетерпеливо поворачивают головы в ее сторону. Мирчук не умеет шутить.

Но что же Сидор? А ничего! Есть двое свидетелей, она дважды порывалась вскочить и признаться, но Мици Коляска взглядом приказала ей не двигаться, показывая знаками, что в случае чего она всю вину возьмет на себя. Если уж иметь двойку по-латыни, так хоть зная за что!

— Никто не сознается? В таком случае пусть директор посмотрит на доску, — Мирчуку трудно было сказать «на меня», — и сам увидит, на что отваживаются типы, которым давно следовало бы находиться за стенами гимназии.

Намек ясен как день.

Коляска дерзко поднимает голову и смотрит прямо на Мирчука раскосыми вызывающими глазами: «Дальше, я слушаю! Дальше!»

Но учителю больше нечего добавить. Он встает и стремительно выходит из класса, даже не закрыв дверь.

Тогда вскакивает Стефа и несколькими взмахами губки стирает с доски карикатуру.

— Ай! — вскрикивает Романовская. — Ты, значит не нарисуешь мне такого в тетрадь!

— Теперь пусть приходит директор! — набирается смелости маленькая Кентнер. — Что он увидит?

— Подожди, кажется, уже идут.

Коляска перескакивает через парту и торопливыми неловкими движениями рисует на еще мокрой от губки доске осла с ушами, такими же длинными, как ноги. На хвост не хватает времени, у двери уже слышны голоса Мирчука и директора.

— Спаси нас, матерь божия! — заголосила Орыська и закрыла лицо руками.