Болеслав Прус - Эмансипированные женщины

- Не могу я бездельничать, не могу объедать вас! Не могу, и кончено! со слезами повторяла Мадзя.

Отец все прижимал ее к груди, а когда она стала успокаиваться, мигнул матери. Докторша, у которой все лицо покрылось красными пятнами, вышла из кабинета.

- Мадзя, ну давай поговорим толком, - сказал доктор, когда мать ушла. Ты прекрасная дочь, благородная девушка, но...

Тут он хлопнул себя по коленям и прибавил:

- Скажи мне: чего ты, собственно, хочешь?

- Не хочу жить на ваш счет, не хочу висеть у вас на шее! У вас самих ничего нет, - ответила Мадзя, положив голову отцу на плечо.

- Ну вот и прекрасно!.. Но что же ты хочешь предпринять?

- У меня ведь разрешение открыть пансион...

- Превосходно! А ученицы у тебя есть?

- Будут.

- А если не будет? А если содержание пансиона обойдется дороже твоего заработка, что тогда?

- Папочка, вы все время или смеетесь надо мной, или обескураживаете меня, - уже веселее ответила Мадзя.

- Нет, девочка, я тебя не обескураживаю! Может, я и ошибаюсь, но я не разделю твоей радости до тех пор, пока не увижу, что все идет хорошо. Видишь ли, чем меньше человек радуется своим планам и больше предвидит разочарований, тем меньше придется ему печалиться, если планы его расстроятся. Понимаешь?

- Но почему мои планы расстроятся?

- Я не говорю, что они расстроятся. Но ты ставишь перед собой серьезную цель, и я хочу предупредить тебя, что надо заранее сказать себе: может, все пойдет хорошо, а может, и нет, и - что же делать, если замысел вдруг сорвется?

- Погодите, папочка, я вам вот что скажу: у меня предчувствие, что все будет хорошо!

Доктор улыбнулся.

- У твоей матери два раза в год бывает предчувствие, что она выиграет в лотерее главный выигрыш. И что ты скажешь? За десять лет она едва вернула стоимость нескольких билетов.

- Папочка, вы все время меня обескураживаете! - топнув ножкой, воскликнула Мадзя.

- Нет, нет! Я только об одном прошу тебя: прежде чем открывать свой пансион, подумай, что делать, если замысел сорвется, а деньги ты потеряешь. А когда придумаешь, что делать, скажи мне. Ладно?

- Ладно! Если хотите, папочка, я всю ночь буду думать, что мне в жизни никогда ни в чем не будет удачи! Ладно, если хотите!

- Ах, какая ты все-таки баба! Ну что вам, бабам, толковать об эмансипации, если вы рассуждать не умеете? Я тебе говорю: подготовь какой-нибудь план на случай неудачи.

- У меня есть план! - воскликнула Мадзя. - Я сейчас напишу в Варшаву, чтобы мне после каникул нашли место учительницы. Не будет пансиона, уеду в Варшаву...

- Ты просто сумасбродка!

- Уеду, папочка! Я не могу сидеть у вас на шее! Я хочу сама зарабатывать себе на жизнь! Здесь, в этой комнате, я дала себе слово и сдержу его! Вы сердитесь, папочка? - прибавила она, умильно заглядывая отцу в глаза.

Доктор задумался. Не потому, что аргументация была нова, а потому, что он услышал ее из уст собственной дочери. Это показалось ему такой странной, такой неслыханной вещью! Он почувствовал в эту минуту с небывалой силой, что его дочь уже личность и принадлежит к другому поколению, которого он почти совсем не знает.

- Если бы ты была постарше! - сказал он в смущении.

- Постарею, папочка, и я! - печальным голосом ответила Мадзя.

Отец поднялся с дивана, прошелся по комнате и вдруг остановился перед дочерью.

- Да, трудное это дело! - сказал он. - Я над тобой уже не властен. Делай что хочешь, и да благословит тебя бог! Только, - прибавил он, - не забывай, что во мне ты всегда найдешь самого верного друга!

Слезы покатились у него из глаз, но он сдержался.

Старые часы пробили десять; Мадзя пожелала отцу спокойной ночи и ушла к себе. Девушке казалось, что она холодна, как камень, но она чувствовала, что рассыплется в прах, изойдет слезами, если хоть на минуту перестанет владеть собой.

Она села за столик, прикрыла лампу абажуром и начала писать панне Малиновской. Но когда она дошла до слов: "После каникул мне, вероятно, понадобится работа, прошу вас подыскать для меня какое-нибудь месте в Варшаве..." - крупная слеза скатилась у нее на бумагу.

Она взяла чистый листок и, закрывая платком рот, чтобы никто не услышал ее тихих рыданий, снова начала писать. Горячие слезы текли на платок и на руку, а сердце у нее так болело, будто это письмо было ее последним прощаньем с семьей.

Такой это обыденный случай, когда юная и хрупкая девушка покидает родное гнездо, чтобы броситься в водоворот жизни! Но ты один, господи, знаешь, сколько таится за этим страданий!