Болеслав Прус - Кукла

Да что это я все разглагольствую о политике, когда в собственной моей жизни произошла такая важная перемена! Кто бы поверил, что уже неделя, как я перестал заниматься магазином - разумеется, на время, иначе, верно, я одурел бы со скуки.

Дело вот в чем. Стах пишет мне из Парижа (он и перед отъездом просил о том же), чтобы я занялся домом, который он купил у Ленцких. "Не было печали!" - подумал я, да что поделаешь! Сдам магазин Лисецкому и Шлангбауму, а сам - айда в разведку, на Иерусалимские Аллеи. Перед тем спросил я Клейна, который живет в доме Стаха, что там слышно? Он вместо ответа за голову схватился.

- Есть там какой-нибудь управляющий?

- Есть, - поморщившись, отвечает Клейн. - Живет на четвертом этаже, вход с улицы.

- Хватит, - говорю я, - хватит, пан Клейн!

(Не люблю я выслушивать чужие мнения, прежде чем не составлю собственного. К тому же Клейн, парень еще молодой, легко мог бы зазнаться, заметив, что старшие обращаются к нему за сведениями.)

Что ж! Делать нечего. Посылаю отутюжить мою шляпу, плачу два злотых, на всякий случай кладу в карман пистолет - и шагом марш в сторону костела Александра.

Смотрю - да, вот дом, желтый, четырехэтажный, номер сходится... стой! Вот и дощечка с именем и фамилией владельца: "Станислав Вокульский"... (Это, должно быть, старик Шлангбаум распорядился.)

Вхожу во двор... Э, плохо дело!.. Несет, черт возьми, как в аптеке. Мусор громоздится кучей чуть не до второго этажа, по канавам течет мыльная вода. Только тут я заметил, что во флигеле на первом этаже помещается "Парижская прачечная", а в ней, вижу, - девки, здоровенные, как двугорбые верблюды. Это ободрило меня.

- Дворник! - крикнул я.

Еще с минуту во дворе было пусто, потом показалась толстая баба, до такой степени замызганная, что я не мог понять, каким образом подобное количество грязи уживается по соседству с прачечной, вдобавок еще парижской.

- Где дворник? - спрашиваю, притронувшись рукой к шляпе.

- А вам чего? - огрызнулась баба.

- Я пришел от имени владельца дома.

- Дворник в каталажке сидит, - отвечает баба.

- За что же?

- Ишь ты, какой любопытный! - орет она. - За то, что ему хозяин жалованья не платит.

Хорошенькие новости узнаю я с самого начала!

Ясное дело, после дворника пошел я к управляющему, на четвертый этаж. Уже в третьем я услышал детский визг, шлепки и истошный женский крик:

- Ах негодники! Ах паршивцы! Вот тебе! Вот тебе!

Подхожу - двери настежь, на пороге некая дама в сомнительной белизны кофте хлещет ремнем троих ребятишек, да так, что свист стоит.

- Простите, - говорю, - не помешал ли я?

При виде меня дети бросились врассыпную, а дама в кофте, спрятав ремень за спину, сконфуженно спросила:

- Вы не хозяин ли?

- Не хозяин, но... пришел от его имени к вашему уважаемому супругу... Я Жецкий.

Дама с минуту недоверчиво разглядывала меня и наконец крикнула:

- Вицек, сбегай на склад за отцом... А вы, может быть, подождете в гостиной...

Между мною и дверьми прошмыгнул оборванный мальчуган и, пулей выскочив на лестницу, съехал вниз верхом на перилах. Я же, чувствуя себя весьма неловко, прошел в гостиную, главным украшением которой служил диван с торчавшими из сиденья клочьями конского волоса.

- Вот как тут живется управляющему! - заметила хозяйка, указывая мне на столь же ободранный стул. - Как будто и у богатых господ служит мой муж, а если бы он не ходил на угольный склад да не брал переписывать бумаги у адвокатов, так нам и есть было бы нечего. Вот она, наша квартира, вы только поглядите: за три этих чулана мы еще платим сто восемьдесят рублей в год...

Тут из кухни до нас донеслось зловещее шипение. Дама в кофте выбежала вон, громко прошептав за дверью:

- Казя, ступай в гостиную и присмотри за господином!

В комнату вошла девочка, очень худенькая, в коричневом платьице и грязных чулочках. Она присела на стул у двери и уставилась на меня взглядом, столь же опасливым, сколь и грустным. Вот уж, право, не думал, что на старости лет меня станут принимать за вора.

Так мы просидели минут пять, наблюдая друг за другом и упорно храня молчание; вдруг на лестнице раздался шум и грохот, и в ту же минуту в переднюю вбежал тот самый оборванный мальчуган, которого звали Вицеком, а вслед ему кто-то сердито крикнул:

- Ах ты пострел! Уж я тебе...

Я догадался, что Вицек, должно быть, отличался довольно живым нравом и что тот, кто бранился, был его отцом. И правда, вскоре появился сам управляющий, в испачканном сюртуке и обтрепанных внизу брюках. Лицо его обросло густой седоватой щетиной, глаза были красны. Войдя, он вежливо поклонился и спросил: