Болеслав Прус - Кукла

- Herein!* - кричу.

______________

* Войдите! (нем.)

Дверь скрипнула... смотрю, на пороге стоит какое-то бородатое чудище в тюленьей шубе мехом навыворот.

- Ну, - говорю я, - черт меня побери, если ты не Вокульский!

- Он самый, - отвечает чудище в тюленьей шкуре.

- Во имя отца и сына!.. - говорю. - Брось, - говорю, - дурака валять! Откуда ты тут взялся? Может, это только твой дух...

- Это я, жив-здоров, - говорит, - и даже хочу есть.

Снял шапку, снял доху, подсел к свече. Ей-богу, Вокульский! Борода, как у разбойника, морда, как у Лонгина, что господу нашему Иисусу Христу бок проколол, однако же - это был Вокульский собственной персоной...

- Ты совсем вернулся, - спрашиваю, - или только проездом?

- Совсем.

- Каково там, в тех краях?

- Ничего.

- Фью! А люди? - спрашиваю.

- Неплохие.

- Фью! А чем ты там жил?

- Уроками, - говорит. - И с собой еще привез рублей шестьсот.

- Фью! Фью! А что ты собираешься делать?

- Ну уж конечно не к Гопферу возвращаться! - Сказал и даже стукнул кулаком по столу. - Ты, должно быть, не знаешь, что я стал ученым, даже получил несколько благодарностей от петербургских научных обществ.

"Гопферовский слуга вышел в ученые! Стах Вокульский получил благодарность от петербургских научных обществ! Вот так история, право!" подумал я.

Чего там долго рассказывать! Поселился парень где-то на Старом Мясте и полгода жил на привезенные деньги, покупая много книг и мало съестного. Прожившись, начал подыскивать работу, и тут случилась странная вещь. Купцы не принимали его на службу, потому что он стал ученым, не принимали и ученые за его прежнюю службу у купца. И повис он, как Твардовский{447}, между небом и землею. И, может быть, даже бросился бы вниз головой с моста, если б я время от времени ему не помогал.

Страшно вспомнить, как он тогда жил. Отощал, помрачнел, одичал... Но не жаловался. Только раз, когда ему сказали, что таким, как он, тут не место, пробормотал:

- Обманули меня...

В это время умер Ясь Минцель. Вдова схоронила его по-христиански, неделю не выходила из дому, а в начале следующей недели вызвала меня к себе на совет.

Я думал, что мы с нею будем говорить о торговых делах, тем более что на столе я заметил бутылочку хорошего токая. Но пани Малгожата даже и не спросила про магазин. При виде меня она залилась слезами, словно я напомнил ей погребенного неделю назад покойника, и, налив мне порядочный стаканчик вина, жалобно заговорила:

- Когда угас мой ангел, я думала, что только я так несчастна...

- Это кто ангел? - перебил я ее. - Уж не Ясь ли Минцель? Простите, сударыня, я был искренним другом покойного, но мне трудно называть ангелом человека, который даже на смертном одре весил не менее двухсот фунтов...

- При жизни он весил триста... Видели вы что-нибудь подобное? заметила безутешная вдова. Потом снова прикрыла лицо платочком и, всхлипывая, продолжала: - Ах! Вы, пан Жецкий, никогда не научитесь быть тактичным... Ах! Какой удар! Покойник мой, правду сказать, никогда не был ангелом, особенно в последнее время, но все же это для меня ужасная потеря... Страшная, невозвратимая!

- Положим, последние полгода...

- Да что там полгода! - вскричала она. - Мой бедный Ясь уже три года хворал, а лет восемь, как... Ах, пан Жецкий! Сколько несчастий проистекает в семейной жизни от этого мерзкого пива! Сколько лет, поверите ли, я жила все равно что без мужа... Но какой это был человек, пан Жецкий! Только сейчас я почуствовала всю тяжесть моего горя...

- Бывает еще хуже, - отважился я сказать.

- О да! - простонала бедная вдова. - Вы совершенно правы, бывает еще хуже. К примеру, Вокульский, который, кажется, уже вернулся... Правда ли, что он до сих пор не нашел работы?

- Никакой.

- Где же он обедает? Где живет?

- Где обедает? Не уверен, обедает ли он вообще. А где живет? Нигде.

- Ужасно! - расплакалась пани Малгожата. - Мне кажется, - продолжала она после минутного раздумья, - я исполню последнюю волю дорогого моего покойника, если попрошу вас...

- Слушаю, сударыня...

- Чтобы вы пустили Вокульского к себе в комнату, а я буду посылать вам вниз два обеда, два завтрака...

- Вокульский на это не согласится, - прервал я.

Тут пани Малгожата опять ударилась в слезы. С горя, что ли, по покойному мужу, она вдруг впала в такую ярость, что раза три обозвала меня растяпой, простаком, не знающим жизни, уродом и в конце концов заявила, что я могу убираться, потому что она сама справится с магазином. А потом извинялась передо мной и заклинала меня всеми святыми, чтобы я не обижался на ее слова, потому что она потеряла разум от горя.