Болеслав Прус - Кукла

Уже две недели как бедный малый уехал, и, может быть, навсегда... Письма пишет короткие и сухие, о себе ни слова, а меня такая тоска берет, что иной раз, ей-богу, места себе не нахожу. (Ну, положим, не по нему, а так, просто по привычке.)

Помню, как он уезжал. Магазин уже заперли, и я как раз за этим вот столиком пил чай (мой Ир до сих пор прихварывает). Вдруг в комнату вбегает лакей Стаха.

- Барин просит вас! - крикнул и убежал.

(Ну и распущенный шельмец, ну и бездельник! Надо было видеть, как он стал на пороге и объявил: "Барин просит!.." Скотина!)

Хотел было я его отчитать: знай, мол, болван, твой барин для тебя только барин, да его уж и след простыл.

Я поскорее допил чай, налил Иру молока в миску и пошел к Стаху. Смотрю - в подворотне лакей его заигрывает сразу с тремя девками, все три поперек себя шире. Ну, думаю, этакий лоботряс и с четырьмя бы управился, хотя... (В женщинах сам черт не разберется. Взять, к примеру, пани Ядвигу: худенькая, маленькая, этакое эфирное создание, а уже третьего мужа вогнала в чахотку.)

Поднимаюсь наверх. Двери в квартиру открыты, горит лампа, а Стах самолично укладывает чемодан. У меня сердце екнуло.

- Что это значит? - спрашиваю.

- Еду сегодня в Париж.

- Вчера ты говорил, что еще не скоро поедешь!

- Ах, вчера...

Он отошел от чемодана, подумал минутку и прибавил каким-то особенным тоном:

- Вчера... вчера я еще верил...

Слова эти неприятно озадачили меня. Посмотрел я на Стаха внимательнее и поразился. Никогда я не думал, что человек как будто здоровый, и, во всяком случае, не раненый, за несколько часов может так измениться. Глаза ввалились, лицо бледное, странное...

- Почему же у тебя так внезапно изменились планы? - спросил я, чуствуя, что спрашиваю совсем не о том, что хотел бы узнать.

- Милый мой, - ответил он, разве ты не знаешь, что иногда одно слово меняет не только планы, но и самих людей... А что уж говорить о целом разговоре, - чуть слышно прибавил он.

Он продолжал укладываться и, собирая вещи, вышел в гостиную. Прошла минута - нет его, две - все нет... Заглянул я в раскрытую дверь, а он стоит, опершись на стул, и неподвижно смотрит в окно...

- Стах...

Он очнулся:

- Чего тебе?

И опять принялся укладывать вещи.

- Что-то с тобой неладно.

- Ничего.

- Я уже давно не видел тебя в таком состоянии.

Он усмехнулся.

- Наверное, с тех пор, как зубной врач неудачно вырвал мне зуб, к тому же здоровый...

- Мне что-то не нравятся твои сборы. Ты ничего не хочешь мне сказать?

- Сказать? Ах да... В банке у нас лежит тысяч сто двадцать, так что денег вам хватит... Потом... что же еще? - спросил он сам себя. - Ага! Можешь уже не скрывать, что я купил дом Ленцких. Напротив, пойди туда и назначь всем квартирную плату на прежних условиях. Пани Кшешовской не мешает повысить рублей на пятнадцать, пусть позлится; но бедняков не притесняй... Там живет какой-то сапожник, студенты, - бери с них, сколько дадут, лишь бы аккуратно платили.

Он взглянул на часы и, увидев, что время еще есть, растянулся на кушетке и замолчал, закинув руки за голову и закрыв глаза. Видеть его в таком состоянии было в высшей степени грустно.

Я присел у него в ногах и спросил:

- У тебя что-то случилось, Стах? Скажи, что с тобой? Я заранее знаю, что не смогу помочь, но, видишь ли... огорчение - это как отрава: лучше его выплюнуть...

Стасек опять улыбнулся (как я не люблю эту его улыбочку) и, помедлив, ответил:

- Помню, однажды (давно это было) сидел я в избе с каким-то субъектом, и что-то он необычайно разоткровенничался. Плел всякие небылицы о своей семье, о своих связях и подвигах, а потом весьма внимательно выслушал мою повесть. Ну, и хорошо ее использовал...

- Что ты хочешь сказать?

- Только то, старина, что поскольку я никаких признаний из тебя вытягивать не собираюсь, то и сам не намерен их делать.

- Что? - воскликнул я. - Вот как ты понимаешь дружескую откровенность?

- Полно, - ответил он, вставая. - Это, может, и милая вещь, но только для институток. Впрочем, мне не в чем изливаться, даже перед тобою. Как мне все надоело! - пробормотал он, потягиваясь.

Тут наконец явился этот дармоед-лакей; он взял чемодан Стаха и сообщил, что лошади поданы. Сели мы в экипаж, Стах и я, но до вокзала не обменялись ни словом. Он глядел на звезды и посвистывал сквозь зубы, а мне казалось, что я еду - на похороны...

На вокзале нас встретил доктор Шуман.

- Ты едешь в Париж? - спросил он.

- А ты откуда знаешь?

- О, я все знаю. Даже то, что этим же поездом едет пан Старский.