Болеслав Прус - Кукла

Раз, например, старик Шлангбаум полдня разыскивал Вокульского, несомненно по какому-то важному делу. Явился в магазин - Вокульский только что ушел из магазина, приказав отослать актеру Росси большую вазу саксонского фарфора. Бросился к нему домой - Вокульский только что ушел из дому: поехал к Бардэ за цветами. Решившись догнать его во что бы то ни стало, старик скрепя сердце кликнул извозчика, но извозчик требовал сорок грошей. Шлангбаум давал только злотый и восемь грошей, и пока они столковались (за злотый и восемь грошей) и добрались до Бардэ, Вокульский уже уехал оттуда.

- А куда он поехал, вы не знаете? - спросил Шлангбаум садовника, который с помощью кривого ножа опустошал кусты самых прекрасных цветов.

- Почем я знаю! В театр, должно быть, - буркнул садовник с таким видом, словно собирался кривым ножом перерезать глотку Шлангбауму.

Старик, который заподозрил его именно в этом, поскорее убрался из оранжереи и, словно камень, пущенный из пращи, бросился к пролетке. Однако извозчик (по-видимому, успевший столковаться с кровожадным садовником) заявил, что ни за какие сокровища в мире не поедет дальше, разве что седок заплатит ему сорок грошей за конец да еще те два гроша в придачу, которые недодал за первую поездку.

У Шлангбаума прямо сердце защемило; он хотел было слезть с пролетки, а то и кликнуть городового, но, вспомнив, как сильна теперь несправедливость в христианском мире и как велико ожесточение против евреев, согласился на все требования бессовестного извозчика и, не переставая вздыхать, поехал в театр.

Там сначала он не знал, с кем говорить, потом никто не хотел с ним говорить, и, наконец, он выяснил, что пан Вокульский только что был, но минуту назад поехал в Уяздовские Аллеи. В воротах еще слышен грохот его экипажа...

У Шлангбаума руки опустились. Он поплелся пешком в магазин Вокульского, в сотый раз проклиная по этому случаю своего сына за то, что тот называет себя Генриком, ходит в сюртуке и ест трефное, и в конце концов отправился к пану Игнацию - излить перед ним душу.

- Ну что это он вытворяет, ваш пан Вокульский! - говорил он плачущим голосом. - У меня было такое дело, что он в пять дней мог нажить триста рублей... И я бы при этом заработал сотенку... Но он разъезжает себе по городу, и я на одних извозчиков потратил два злотых двадцать грошей... Ох, что за разбойники эти извозчики!

Разумеется, пан Игнаций уполномочил Шлангбаума заключить сделку и не только вернул ему деньги, потраченные на извозчика, но в придачу нанял ему за свой счет пролетку до Электоральной улицы. Это так умилило старого еврея, что, уходя, он снял родительское проклятие со своего сына и даже пригласил его на субботний обед.

- Как бы то ни было, - говорил себе Жецкий, - дурацкая история с этим театром, тем более что Стах начинает запускать дела...

В другой раз в магазин явился пользующийся всеобщим уважением адвокат, правая рука князя и видный юрист, с которым советовалась вся аристократия; он приехал пригласить Вокульского на какое-то вечернее заседание. Пан Игнаций не знал, куда посадить столь важную особу, и не нарадовался чести, которой удостоил адвокат его Стаха. Между тем Стах не только не был тронут столь почетным приглашением, но к тому же решительно отказался пойти, что несколько даже задело адвоката, и он сразу ушел, попрощавшись довольно сухо.

- Почему же ты не принял приглашения? - в отчаянии спросил пан Игнаций.

- Потому что сегодня я должен быть в театре, - ответил Вокульский.

В тот же день, к вечеру, Жецкий испытал еще более сильное потрясение: около семи часов к нему подошел инкассатор Оберман и попросил принять сегодняшний отчет.

- После восьми... после восьми... - отвечал ему пан Игнаций. - Я сейчас занят.

- А после восьми я буду занят, - возразил Оберман.

- Как так? Что это значит?

- А то, что в половине восьмого я должен быть с хозяином в театре... проворчал Оберман, слегка пожимая плечами.

В ту же минуту к Жецкому подошел улыбающийся Земба и стал прощаться.

- Вы уже уходите, пан Земба? Без четверти семь? - спросил пан Игнаций, в изумлении широко раскрывая глаза.

- Нужно отнести цветы Росси, - любезно ответил пан Земба и улыбнулся еще приятнее.

Жецкий обеими руками схватился за голову.

- С ума они тут посходили с этим театром! - воскликнул он. - Может, и меня еще туда потащат? Ну, да со мною номер не пройдет!

Предчуствуя, что Вокульский, того и гляди, и его попытается совратить, пан Игнаций составил в уме речь, в которой собирался не только заявить, что ни на каких он итальянцев не пойдет, но и вразумить Вокульского примерно такими словами: