Брет Уиттер - Охотники за сокровищами

Но теперь все позади. За ужином 28 апреля, за несколько часов до того, как он женится на давней любовнице Еве Браун, Гитлер взглянул на свою секретаршу Траудль Юнге и сказал: «Фрейлейн, вы нужны мне незамедлительно, и возьмите ручку и блокнот для стенографирования. Я собираюсь надиктовать вам свою последнюю волю и завещание».

[Печат ь]

[АДОЛЬФ ГИТЛЕР]

Моя последняя воля и завещание

Так как в годы моей борьбы я считал, что не могу принять на себя ответственность, связанную с супружеством, то теперь, прежде чем закончится мое земное существование, я решил взять в жены женщину, которая после многих лет преданной дружбы добровольно приехала в этот город, уже практически окруженный, чтобы разделить со мной свою судьбу. По собственной воле она умрет вместе со мной, как моя жена. Это вознаградит нас за все, чего мы оба были лишены из-за моей работы на благо моего народа.

Все, чем я обладаю – если это имеет хоть какую-то ценность, – принадлежит партии. Если же она прекратит существование, – то государству. Если и государство будет уничтожено – ни в каком дальнейшем решении с моей стороны нет надобности.

Моя коллекция картин, которые я приобретал в течение многих лет, не может быть предназначена для частных собраний, а лишь для пополнения галереи моего родного города Линца-на-Дунае.

Мое самое искреннее желание, чтобы это наследство могло быть должным образом использовано.

Я назначаю моим душеприказчиком своего самого верного соратника по партии Мартина Бормана.

Он наделяется полностью законными полномочиями для исполнения всех решений. Ему дозволяется использовать все, что представляет хоть какую-то ценность или является необходимым для поддержания скромной простой жизни моих братьев и сестер и прежде всего матери моей жены и моих преданных сотрудников, которые хорошо известны ему, как, например, мой давний секретарь фрау Винтер и т. д., которые многие годы поддерживали меня своей работой.

Моя жена и я, чтобы избежать позора краха или капитуляции, выбираем смерть. Мы хотим, чтобы наши останки были тотчас же сожжены на том месте, где я выполнял большинство своих каждодневных дел на протяжении 12 лет моего служения народу.

Осуществлено в Берлине, 29 апреля 1945 г. 4 часа утра.

Оставалось позаботиться о семье и верных соратниках. Он понимал, что его партия обречена. Ева Браун, на которой он только что женился, была для него всего лишь «этой девушкой», даже если через несколько часов она умрет вместе с ним, приняв яд. Все, ради чего он работал, пропало, было разрушено, но даже в самом финале худший из безумцев XX столетия видел последний шанс оставить наследство: завершение музея Линца, его музея в Линце, забитого украденными сокровищами Европы.

На следующий день, не прошло и нескольких часов со смерти Гитлера, три курьера на мотоциклах выехали из бункера, и каждый вез с собой завещание фюрера. Они направлялись в разные стороны, но с одной целью: убедиться, что предсмертная воля вождя НСДАП будет выполнена, несмотря на разрушения, которые он причинил своему народу, своей стране и всему миру.

Но даже тогда верные последователи Гитлера продолжали идти наперекор его желаниям и стремились уничтожить столь дорогое ему собрание украденных произведений искусства: одними руководил страх, другие преследовали собственные интересы, а третьи свято верили, что человек, требовавший убить миллионы людей и стереть с лица земли целые города, одобрил бы расправу с такой дегенеративной вещью, как искусство. В австрийских Альпах гауляйтер Август Айгрубер вознамерился взорвать соляную шахту в Альтаусзее. Хуже того, он узнал о попытке Пёхмюллера помешать этому плану. Помощник Айгрубера, окружной инспектор Глинц, узнал, что инженер рудника Хёглер, исполняя приказ Пёхмюллера, подгоняет грузовики, чтобы вывезти из шахты бомбы.

– Ящики остаются, – заявил Глинц Хёглеру, доставая пистолет. – Я все понимаю и знаю, что здесь происходит. Посмеешь хоть что-нибудь сдвинуть с места, убью на месте.

Хёглер умолял Глинца поговорить с Пёхмюллером, который находился с другой стороны горы, на соляном руднике в Бад-Ишле. Разговор получился непростым. Пёхмюллер настаивал, что 22 апреля фюрер приказал не отдавать произведения искусства врагу, но ни в коем случае не уничтожать их. Искусству нельзя причинять вред.

– Гауляйтер считает, что приказ от 22 апреля устарел, – ответил Глинц, – и потому не имеет силы. Все приказы, поступившие после этого дня, гауляйтер считает сомнительными, поскольку неизвестно, идут ли они напрямую от фюрера.