Брет Уиттер - Охотники за сокровищами

Гитлер был мертв, и, казалось, ничто не могло заставить гауляйтера изменить свое решение. Тогда за искусство (и руководство шахты) в последний раз вступился помощник Бормана Гельмут фон Гуммель. 1 мая фон Гуммель послал Карлу Зиберу, реставратору из Альтаусзее, телеграмму, в которой утверждал, что в «последнюю неделю» фюрер еще раз подтвердил: «Произведения искусства в районе Верхнего Дуная не должны попасть в руки врагу, но ни при каких обстоятельствах их нельзя уничтожать».

Но телеграмма не помогла. Вернувшись к шахте, Пёхмюллер обнаружил, что у входа гауляйтер выставил еще шесть вооруженных охранников. Бомбы по-прежнему были внутри, оставалось только доставить к ним детонаторы – и их уже везли.

Для Роберта Поузи Южная Германия была худшим местом на земле – миром без правил. Вокруг царил хаос, повсюду были руины. Он ехал по вымершим деревням и городам, разрушенным либо союзниками, либо немецкими солдатами, либо местными гауляйтерами, слепо выполнявшими гитлеровский приказ «Нерон». Корабли тонули, фабрики горели, мосты взлетали на воздух. Повсюду бродили жители в поисках еды и крыши над головой. На дорогах встречались группы по сто человек и больше – растерянные оборванцы. Среди них были не только местные жители, но и беженцы с востока, спасавшиеся от советских войск.

Где была линия фронта? Сказать невозможно. Повсюду ходили колонны немецких солдат, мечтающие сдаться американцам. Поузи видел их лица вдоль дороги, за колючей проволокой: немцы улыбались, радовались, что война позади. А соседний город кишел немецкими войсками, окопавшимися, чтобы сражаться до последнего солдата. Темные окна дома в заброшенной деревне вдруг взрываются пулеметной очередью. Невидимые огневые установки ни с того ни с сего обстреливают дорогу. Некоторые американские отряды почти не встречали сопротивления, другие потеряли здесь больше людей, чем за всю войну. От карт толку не было. Иногда Поузи даже не был уверен, что его компас показывает на север. Казалось, здесь не работает магнитное поле, нет силы, которая удерживает все вместе. Как будто законы природы, как и законы человеческие, временно перестали действовать. Армия могла только посоветовать солдатам держаться поближе к своим частям и не ходить поодиночке. Но что, если у тебя нет части? Что, если сама суть твоей работы состоит в том, чтобы ходить одному по этой выжженной земле?

Даже в этом разрушающемся на его глазах мире Поузи часто вспоминал Бухенвальд. Там, в заброшенном кабинете, он нашел фотографию немецкого офицера. Человек стоял перед камерой навытяжку, улыбаясь во весь рот и держа в руках предмет своей гордости: удавку, которой душил пленников. Поузи хранил фотографию в вещевом мешке и часто смотрел на нее перед тем, как лечь спать. Улыбка этого офицера то вызывала у него приступ ярости, то доводила до слез. Поузи виделось лицо этого чудовища практически во всех немецких лицах, иногда даже в детских, – а ведь раньше любой ребенок напоминал ему сына. Он равнодушно глядел на разрушения, но его мучило беспокойство. Однажды, оказавшись вдали от лагеря без пайка, они с Керстайном повстречали группу пехотинцев, которые как раз собирались убить и съесть кролика, сидевшего в клетке за деревенским домом. Из дома вышла женщина.

– Пожалуйста, – сказала она на ломаном английском, – это кролик моего сына.

На солдат это не произвело никакого впечатления.

– Пожалуйста, – сказала она. – Мой муж был офицером СС. Я знаю, это ужасно, но теперь он, без сомнения, мертв. Он дал моему сыну этого кролика, прежде чем отправиться на войну. Моему сыну восемь, и этот кролик – все, что осталось ему от отца.

Роберт Поузи долго смотрел на женщину. Затем полез в ранец и достал какую-то бумажку, но не фотографию из Бухенвальда, а один из знаков «Вход воспрещен», которые он вешал на охраняемые памятники. Он подписал внизу: «По приказу капитана Роберта Поузи, 3-я армия США» и повесил табличку на клетку.

– Никто не тронет кролика твоего сына, – сказал он и ушел вместе с пехотинцами.

«[Рассказанная в твоем последнем письме] история двухлетнего цветного мальчишки, – писал он Элис несколькими днями спустя, – снова напомнила мне о самом ужасном, что приходилось видеть: нацистском концентрационном лагере под Веймаром, где я оказался на следующий день после того, как в него вошли союзники. Я до сих пор не верю тому, что видел. Это просто невероятно. Отныне все, что я читал о садистской жестокости нацистов, кажется мне похожим на правду. Стоит отдать должное Рузвельту: он практически в одиночку стоял против них, когда весь остальной мир сдался. Жители Веймара, расположенного всего лишь в шести километрах отсюда, утверждают, что ничего не знали о происходящем. А Рузвельт, находясь на тысячи километров дальше, знал! Но разве и наше общество не проявляет жестокость, когда крошечного черного мальчика бросает собственная семья? Можешь считать меня слабаком. Всякий раз, когда я останавливаюсь на постой в немецком доме, пусть даже на одну ночь, я выхожу, ищу кур и кроликов и стараюсь накормить и напоить их. Чаще всего семья покидала дом слишком стремительно, чтобы позаботиться о живности. Думаю, миром правят жестокие и суровые люди, но даже если так, мне достаточно будет проживать каждый день в мире со своей совестью, и пусть лавры достаются тем, кто готов за них платить».