Герман Кестен - Казанова

Следующий день Казанова оставался в постели и написал более двадцати писем в Венецию, среди них десять-двенадцать циркулярных, где объяснил, почему был принужден взять шесть цехинов силой.

Бальби написал дерзкое письмо отцу Барбариго, своему церковному главе, пяти своим братьям и галантные письма трем дамам, которым обязан был своим несчастьем.

Казанова велел спороть галуны со своей одежды и продал шляпу, чтобы избавиться от бросающейся в глаза роскоши.

Позже Казанова начал литературно-критический процесс, не часто удававшийся автором последующих поколений.

И Казанова и его современники считали побег из-под Свинцовых Крыш наиболее славным его деянием.

Эта темница и этот чудесный побег придали литератору человеческое достоинство, превратили легкомыслие в моральную силу. Они превратили человека, который в столь многих городах Европы оставил свои жертвы, обманутых девушек, обманутых игроков, обманутых простаков, в жертву института, ставшего символом романтической тирании. Циничный виновный стал здесь страдающим невинным, эротический охотник - преследуемой дичью и победившей жертвой инквизиции: Человек, сбежавший из-под Свинцовых Крыш!

Двое заключенных в тайной и тиранической темнице венецианской инквизиции, Бальби и Казанова, сумели наладить переписку между своими камерами; они изготовили оружие; они проделали дыру между камерами, соединились, сделали отверстие в косой крыше, на которую взобрались, вылезли через люк на другую крышу, проломили дверь на парадной лестнице, пересекли Пьяцетту, ускользнули в гондоле, избежали поимки, были не раз узнаны, Казанова переночевал в доме шефа полиции, который искал его повсюду в округе в двадцать миль с бандой конных загонщиков, они убежали за границу!

Они работали в своих камерах во тьме, они проломились во тьму, в кулисы древней Венеции, заключенные ненавистной, ужасной инквизиции.

Однако, один из убежавших, а именно тот, кто неисчислимое количество раз рассказывал историю побега, а позднее напечатал ее и, слегка переиначив, заново рассказал в мемуарах, многим критикам кажется подозрительным.

Прежде всего, от того, кто впадает в крайности, ожидают более чем крайностей, в то время как от заурядных фигур ждут заурядного. Так как Казанова откровенно бахвалился своим цинизмом, ему не верят. Так как он по преимуществу писатель мемуаров, от него требуют предельной точности даже в мельчайших деталях, в то время как от ограниченных или тех, кто больше лжет, требуют меньшего и оказывают меньший кредит.

Друзья-критики Казановы - Да Понте и князь де Линь не сомневались в факте побега. Да Понте пишет в своих мемуарах: "Он чудесным образом убежал из-под Свинцовых Крыш".

Князь Шарль де Линь пишет: "Эта работа носит печать правды, которую впрочем мне подтверждали многочисленные венецианцы".

Несомненно "История моего побега", кроме небольших разночтений и редакционных поправок, правдива и является замечательным примером знаменитых и подлинных побегов.

В тридцать один год Джакомо Казанова снова стал свободным человеком. Он стал политическим эмигрантом. Он стал жертвой ненавистной инквизиции. Он стал в Европе полугероем. Он стал искателем приключений нового типа, решительным и зрелым. Последняя магия юности была позади. Он стал в самом деле новым человеком.

* КНИГА ВТОРАЯ. Зрелый Казанова *

Глава тринадцатая. "Миллионер"

"Дьявол: я не могу

удержать этих прихожан

(обожателей) жизни."

Джордж Бернард Шоу

"Человек и сверхчеловек"

"О, если и там, в

вечности, есть время для шутки,

я уверен, что мысль о моих

тощих ногах и закапанных брюках

станет блаженным развлечением."

Серен Аби Кьеркегор

"Дневники"

Казанова снова был свободен. Он всегда любил свободу: ходить куда захочет, говорить что думается, любить что нравиться, думать, что думали до него лучшие авторы, а иногда иметь и собственные мысли. Прежде всего, он любил свободу деятельного праздношатающегося, того солнечного типа, который всегда занят делом, всегда в пути, всегда в спешке. Лишь к праздным людям приходят музы, мудрость и удовольствия жизни.

Казанова убежал из страшнейшей темницы и казался свободным для новой мудрости; это была трепетная свобода беглеца, который только что удрал, которая вдвойне слаще от привкуса жестоких воспоминаний.

До сих пор он был путешественником, имеющим определенный дом, молодым господином, познающим мир, но возвращающимся на родину, когда ему захочется, который по меньшей мере всегда мог возвратиться.