Герман Кестен - Казанова

Монах встретил его с радостью и положил лестницу в сторону. Пробуя руками, они исследовали темное место, оно было тридцать шагов в длину и двадцать в ширину.

На одном из концов они обнаружили двухстворчатую дверь, она поддавшись пике, отворилась; вдоль стены они скользнули по новой комнате и натолкнулись на большой стол, окруженный креслами. Они нашли окно, открыли и при свете звезд увидели пропасть между куполами собора. Они закрыли окно и пошли назад к своим узлам.

Душевно и телесно измученный Казанова повалился на пол, засунул узел с веревками под стол и тотчас уснул на три с половиной часа. Его едва разбудили слова и толчки монаха. Уже пробило пять часов. Уже два дня Казанова не ел и не спал. Теперь к нему вернулась прежняя сила и свежесть.

Это была не тюрьма, это был выход. В очень темном углу он нащупал дверь, нашел замочную скважину, тремя-четырьмя ударами пики сломал замок. Они вошли в комнату, где на столе лежал ключ. Однако дверь напротив была открыта. Бальби держал узлы. Они вошли в коридор, ниши которого было заполнены бумагами, это был архив. Они поднялись по небольшой каменной лестнице, нашли еще одну лестницу и спустились по ней к стеклянной двери, открыли ее и очутились в зале, который он узнал. Он открыл окно, они могли бы легко пролезть в него и оказались бы в лабиринте маленьких дворов вокруг собора святого Марка.

На письменном столе они увидели железный инструмент с круглым острием и деревянной рукояткой, он служил секретарю канцелярии для протыкания пергаментов, чтобы вешать на них свинцовые печати на шнуре. Казанова взял его себе. Он подошел к двери и напрасно попытался пикой сломать запор. Поэтому он проковырял дыру в деревянной двери. Бальби помогал толстым шилом, дрожа от шума каждого удара Казановы. Через полчаса дыра была достаточно велика. (В актах инквизиции имеется счет слесаря Пиччини за починку этого повреждения.)

Края дыры выглядели ужасно, она зияла острыми осколками и находилась в пяти футах под полом. Они поставили под дырой две скамейки и встали на них. Бальби со скрещенными руками головой вперед пролез сквозь дыру. Казанова держал его вначале за бедра, потом за ноги и толкал его вперед. Он бросил ему узлы, оставив лишь веревки. Потом он поставил третью скамейку на первые две, так что дыра была на высоте его бедер, протиснулся в дыру до живота, что было очень тяжело, так как дыра была очень узкой, а у него не было опоры для рук и никто не толкал его в спину. Бальби обхватил его руками и бесцеремонно вытащил. Казанову пронзила страшная боль, когда зазубрины разодрали ему бок и бедра, так что кровь хлынула потоком.

Снаружи он взял свой узел, спустился по двум лестницам, открыл дверь в коридор, которая вела к большой двери на королевской лестнице и рядом с которой находился кабинет военного министра. Эта большая дверь была заперта и так крепко, что с ней ничего нельзя было поделать. Он отложил пику, сел спокойно на стул и сказал Бальби: "Садитесь. Моя работа закончена. Бог и удача должны доделать остальное. Я не знаю, вернутся ли сегодня в день Всех Святых или завтра в день Всех Душ дворцовые слуги. Если кто-нибудь придет, я спасусь, так как дверь откроется и вы последуете за мной. Не придет никто - я останусь здесь и умру с голода".

Бальби впал в страшную ярость, обзывая Казанову дураком, совратителем, обманщиком, лжецом. Внезапно пробило шесть часов. Прошел всего час после того, как Казанова пробудился от своего короткого сна. Казанова считал сейчас главнейшим - переодеться. Отец Бальби выглядел как крестьянин, но был не оборван, его жилет из красной фланели и штаны из фиолетовой кожи были целы.

Казанова же был измазан кровью, на коленях - две глубокие царапины от желоба крыши; дыра в двери канцелярии изорвала его жилет, рубашку, штаны, бедра и лодыжки.

Он разорвал несколько платков и закутался насколько мог хорошо. Потом он натянул свой новый костюм, который выглядел достаточно комично в холодный осенний день. Он уложил свои волосы, натянул белые чулки и кружевную рубашку и еще две пары других чулок. Платки и чулки он рассовал по карманам, все остальное бросил в угол. Свой красивый плащ он повесил на плечи монаху, который стал выглядеть, как если бы его украл, в то время как Казанова выглядел кавалером, попавшим после бала в драку. Банты на коленях не вредили элегантности. В красивой шляпе с испанской золотой заколкой и белым пером он подошел к окну.

Когда два года спустя он прибыл в Париж, то оборванец, раненый во дворце дожей, выглядел элегантным господином.