Роман Злотников - Пушки и колокола

Тут же отрабатывать начали излюбленный татарами ложный отход, когда передовые ряды, по команде сминаясь, показно бросались назад, провоцируя неприятеля на необдуманную атаку. Едва, забыв про осторожность, тот кидался в погоню, из открывшейся прорехи на нестройные ряды атакующих вылетали засадные части, в пыль разнося несущихся в бой одиночек.

В общем, потешники помаленьку превращаться в силу грозную начали, которой тем не менее право на жизнь перед Дмитрием Ивановичем Донским доказать еще надо было. И хоть про себя то и дело повторял Булыцкий: не дай Бог им скоро в бою побывать удастся, а ведь где-то в глубине души чаял надежду, что покажут они себя в красе во всей. И не только на параде перед князем и гостями из Литвы в честь, например, рождения наследника, но и в бою жарком. Вот только о чем и не думал совсем Николай Сергеевич, так о том, что первое серьезное боевое крещение – уж скоро.

Снявшись с насиженных мест, потешники с холопами боевыми Ивана Родионовича под недовольное ворчание Фрола медленно потянулись назад, по направлению к Москве. Вот только в дороге занемог княжич. Наоравшись, как галсом научился идти, застудился и теперь, трясясь и обливаясь потом, маялся в горячке. А тут еще и пурга. Совсем как в ночь ту, когда впервые Сергию на глаза явились Никола с Милованом. Благо что до монастыря Троицкого недалеко было. Так что дотемна успели. Тут же Василию Дмитриевичу келью теплую самую отдали, настоями да отварами отпоили, да тело от пота омыли, да молебен за здравие провели. А тут и жар, слава Богу, спал, отпуская молодого человека. Всю ночь над юношей сидели, сменяясь, и монахи, и Николай Сергеевич, и даже Фрол. Так что под утро уже лучше себя почувствовал будущий князь. Настолько, что уже ненадолго пусть, но заснул. Понятно, что при таком состоянии и говорить нечего было о продолжении путешествия, поэтому в Москву отправились только через три дня.

А пока, пользуясь возможностью, решил Николай Сергеевич таинство евхаристии принять. Само собой, подготовка с постом, потом – исповедь, а потом – и таинство само. Уже подготовился да настроился, как утром ранним, задолго до запланированного таинства, в дверь кельи Николая Сергеевича властно постучали.

– Иду, иду, – поднимаясь с топчана, Булыцкий открыл дверь. – Мир тебе, гость поздний.

– Мир и тебе, – прямо на гостя из тьмы шагнул Сергий Радонежский. – Лучину зажги. Не ждал гостей-то?!

– А? Лучину? Сейчас, сейчас, – сам не понимая почему, засуетился пенсионер. – Вот, отче, – когда загорелась щепочка, повернулся к старцу Николай Сергеевич.

– Сядь, – негромко, но твердо приказал настоятель. Не смея противиться, преподаватель сел рядом с замолчавшим визитером, ожидая, что тот скажет, однако старец, углубившись в свои мысли, сидел неподвижно, пока не догорела лучина.

– Вот что, Никола, – когда келья погрузилась во тьму, горестно начал Радонежский. – Ты, хоть и за дело благое, так все одно – Господу нашему ох как нелепо, когда грешники окаянные в промысел его нос кажут.

– Ты про Ягайло? – сразу поняв, к чему клонит старец, поник Николай Сергеевич.

– О нем, окаянном, да о нас с тобой, грешных.

– Говаривают, Витовт одолевает братца своего, – вставил слово учитель. – Да православными земли Великого княжества Литовского будут, – осторожно добавил он.

– Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью, и невестку со свекровью ее [99] Евангелие от Матфея. , – чуть слышно проговорил в ответ Сергий. – Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня, – не замолкая продолжал старец. – Дочь, да сына, да близких больше Бога любить – грех! – вздрогнув, настоятель повысил голос, словно бы просыпаясь. – Любовь к Господу нашему сызмальства взращиваю, да все одно, сердце кровью обливается, на страдания грешников глядя! Что Богу противней быть возможно усобицы кровавой, когда братья, жаждою власти ослепленные, словом божьим прикрываясь, народ на народ поднимают?

– Так латиняне же, – попытался вставить Булыцкий.

– Ближнего своего возлюби, как самого себя, – проронил в ответ Сергий. – А какая любовь тут, ежели друг на друга пусть бы и непутевых науськаем? Сами в раздорах грязнем да раздоры и сеем.

– Думаешь, лучше как есть оставить было бы?

– Тому как есть уж и не бывать никогда, – отвечал Радонежский. – Да и о минувшем сожалеть – грех.

– А о чем тогда печалишься?