Максимилиан Уваров - Плач по мечте

— А что такое любовь? — серьезно посмотрел Давид.

— Любов? Хм… ну-у-у… это когда… Когда видишь любимого человека, и у тебя яйца к горлу подскакивают, — нашелся Артем.

— Нет, — покачал головой Давид. — Любов — это када ты смотришь на любимого человека, и у тебя в душе играет музыка. Когда я смотрю на тебя, то слышу скрипку. Я знаю, — Давид рукой остановил Артема, который что-то хотел возразить, — между нами ничего не может быть. И ты останешься моей несбыточной мечтой. Поэтому моя скрипка плачет. Плачет по несбыточной мечте. Когда-нибудь я запишу эту песню…

Давид посмотрел на Артема глазами, полными слез, уткнулся лицом в подушку и с головой укрылся одеялом.

Сон не шел. Артем лежал на стареньком диване и смотрел в серый потолок.

Давид не выдумывал и не врал. Он чисто физически был неспособен на это. Но как? Как могло случиться, что этот чистый, светлый и наивный мальчик влюбился в такого раздолбая? Это он, Артем, виноват в этом. Он предстал перед Давидом сказочным героем, приходящим на помощь в трудную минуту. Сильным, смелый, честным. А на самом деле Артем не такой. Он тупой городской гопник, умеющий только пить пиво, травить непотребные байки, материться и таскать девок в койку.

«Я должен все исправить! — эта мысль крепко засела у Артема в голове. — У меня есть куча возможностей и вариантов это сделать. Но для этого мне нужно вернуться в настоящее и начать все заново. Главное: не пересекаться с Давидом, и тогда он не сможет влюбиться в меня и искалечить этим свою жизнь!»

Светало… На улице загорланили птицы, сквозь щели между досками пробрался утренний ветерок. Наглый луч отогнул край газеты и медленно полз по полу, подкрадываясь к кровати. Артем осторожно, чтобы не разбудить спящего Давида, слез с дивана, взял со стула свои вещи, тихо оделся и вышел на улицу.

Поежившись от утренней прохлады, он поднялся по узкой тропинке из оврага, прошел мимо небольшой деревни и вышел в город.

Город спал, прикрыв глаза-окна старенькими кружевными шторами. Его улицы были пусты и молчаливы. Только вдалеке слышался стрекот проснувшегося в депо первого трамвая.

На душе у Артема было тяжело. Ему казалось, что вместо сердца у него в груди тяжеленный валун. Он перекатывался в нем, зажимая легкие, поднимался к горлу, перекрывая дыхание, от чего на глаза наворачивались слезы.

«Ничего страшного, — пытался успокоить себя Артем. — Я вернусь сюда. Вернусь в двадцать четвертое мая и начну все заново. Будет Зинка. Будут танцы в парке. Будет город. Все будет так же… Не будет только клецок по воскресеньям, мацы, бани, и Хава Нагилы не будет. Я никогда не попробую форшмак Розы. Она никогда не обнимет меня, не поцелует и не назовет сынком. И не будет скрипки. Я никогда не услышу скрипку Давида. А если даже мы встретимся на улице, он меня не узнает, — от последней мысли камень в груди расширился до необъятных размеров. — Я буду наблюдать за вами издали. Буду радоваться вашим успехам, буду смотреть, как вы празднуете очередной Шаббат. Буду ловить носом запах куриного бульона, но мне будет не хватать вас!..»

Каждый шаг по лестнице давался тяжело. Артем открыл перекошенную дверь квартиры и подошел к знакомому шкафу. Рука потянулась к ручке, но в этот момент перед глазами Артема возник образ Давида.

Давид стоял спиной к распахнутой двери барака. Его тонкую фигурку обтекал яркий свет, и казалось, что этот свет исходит от него. В руках Давид держал скрипку. Его карие глаза с загнутыми вверх ресницами смотрели на Артема грустно, а на их дне затаились боль и обида. Давид поднял скрипку, положил ее на плечо, потерся об ее лакированное тело щекой, взмахнул рукой с зажатым в тонких пальцах смычком и заиграл…

Артем слышал музыку. Он чувствовал ее всем телом. Музыка проникала ему под кожу, лилась в его венах, наполняя душу радостью и надеждой. Музыка звала его. Умоляла не уходить. Просила остаться. Рука, протянутая к ручке дверцы шкафа, сжалась в кулак и упала, безжизненно повиснув вдоль тела. Артем прислонился спиной к шкафу, снял с головы кепку и уткнулся в нее лицом.

— Не могу… — тихо прошептал он и опустился на бетонный пол.

Он открыл парадную дверь знакомого подъезда и шагнул на каменную мостовую. Город просыпался. На дорогах появились немногочисленные прохожие. Мимо проехала машина, коротко дуднув наглой серой кошке, переходящей дорогу. Торговцы открывали свои лавки, протирая запылившиеся окна.