На ночь «неандерталец» забирался в нору под корнями большого дерева, закупоривая колючим кустом лаз. А утром снова выходил «пастись».
Была, правда, во всем этом одна странность, которая настораживала парня. Даже можно сказать пугала. Молодой абориген, с лицом, не утяжеленным печатью интеллекта, был очень похож на Матвея Владимировича Хантова — то есть его самого.
Последнее, что он помнил из предыдущей жизни — это гул и свет приближающегося локомотива, затягивающий его тело непонятный омут и вроде сильный удар в голову. Но в последнем не уверен.
После этого все. Никаких плаваний в Великом Ничто, никаких светящихся тоннелей, никаких Высших Судов, определяющих место твоего дальнейшего существования: райские кущи или сковорода чертей. «Щелк», и он смотрит на себя со стороны, ползающего по поляне в небольшой рощице незнакомых деревьев, голым задом кверху, и тянет в рот всякую гадость. Брр-р.
И так, по внутренним ощущениям, целый месяц.
«Блин, может, это и есть Чистилище? — подумал тот, кто считал себя Матвеем Хантовым. — Смотреть, не имея возможности что-то исправить, во что ты превратился из молодого и сильного мужика. Чем не наказание за неправедно прожитую жизнь?»
Как он не сошел с ума, если с ним в данной ситуации такое вообще было возможно — он не знал. Вернее предполагал, а если быть еще более точным, то надеялся на то, что отцовское воспитание, бывшее ему костылем в трудных ситуациях, помогло и здесь.
А он говорил:
— Матюха, запомни, паниковать, рвать от безысходности на себе по всему организму волосы и жалеть себя можно начать в любой момент. Вот только ни первое, ни второе, ни третье никогда еще к чему-то хорошему не приводило. Осмотрись, оцени правильно ситуацию, прикинь возможные варианты дальнейших действий. А потом действуй по обстоятельствам.
Вот и осматривался он. Нет, не так, смотрел на самого себя целый месяц, пытаясь оценить и прикинуть. И НИ-ЧЕ-ГО. Ничего ему в голову, если она у него была, не лезло.
«Похоже, пора паниковать, — подумал Матвей, ну или тот, кто себя таковым считал, и закричал. — Это хреновое голливудское кино задолбало. Я спрашиваю: где Гайдай, мать вашу? Где добрые советские фильмы?»
«Это не Чистилище и это не кино», — как гром среди ясного неба вдруг ворвался в его голову слабый голос. Какой-то обезличенный, бесполый, то есть сразу и не определишь, кому он принадлежит: мужчине или женщине.
«Кто это? — истерично закричал он. Вернее подумал, что закричал. — Кто со мной говорит? Где я? Почему я не чувствую своего тела? Что…» — как горох из рваного мешка посыпались из него вопросы. А еще он почувствовал, что липкая паутина паники все же потихоньку стала накрывать его сознание.
«Мат’Эвэй, возьми себя в руки, не разочаровывай меня».
«Какой на хрен Мат’Эвэй? Где ты? Ну, покажись и сделай так, чтобы я смог чувствовать свое тело, тогда и поговорим. Я объясню тебе, как связываться с боевым пловцом, сука. Я так с тобой поговорю, что…»
Истерика прекратилась внезапно. Матвей уже не видел того дебелого, кормящегося на поляне парня, не слышал никакого голоса, не мог думать и говорить сам. Единственное, что он осознавал — это то, что пока еще существует. Каким образом и в каком качестве, не знал. Он и до этого не знал, кто он: дух, сущность или еще какая бестелесная мутотень. Уверен был в одном — окончательно он еще не умер.
«Успокоился?» — через какое-то неопределенное время снова услышал он все тот же голос.
«Да», — коротко ответил парень.
«Тогда слушай меня и не перебивай. Готов?»
«Наверное», — еще один короткий ответ.
«Сейчас я попробую ответить на большинство вопросов, что роятся в твоей голове. Но предупреждаю сразу, мне очень тяжело связываться с твоим сознанием. Подожди, — словно почувствовав, что Матвей готов снова взорваться, предупредил голос, — не спеши. Если выслушаешь, то многое поймешь. Что ты помнишь?»
«В смысле?»
«В прямом. Ты помнишь свою прошлую жизнь?»
Голос замолчал, словно давая парню время покопаться в своей памяти.
* * *
Голова стоящего на коленях мужчины дернулась, а потом медленно стала подниматься от груди, на которой она безвольно лежала до этого момента.
— Интересно, — шепеляво прошептали разбитые губы, с запекшейся на них кровью. — Меня грохнули или я все же живой? Если грохнули, то почему мне так хреново? Меня, что танк переехал? Ох, ё! — болезненно скрежетнув зубами, поморщился мужчина, попутно осознав, что их число уменьшилось. На какое количество — пока не понятно, но, попытавшись облизать губы, понял, что передних верхних точно нет.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу