Дмитрий Дашко - Прощай, гвардия!

– Она… – Ушаков нервно сглотнул. – Если я тебе скажу, что она пребывает в полном здравии, что будешь делать, барон?

– Жива?! Так что же ты молчишь! Отвечай немедленно! – заорал я.

Только бы Ушаков не соврал. Если с Анной Иоанновной все в порядке, это существенно меняет весь расклад. Победа будет за нами. Однозначно.

Генерал-аншеф, вскинув подбородок, произнес с прежней странной ухмылкой, будто прощупывая меня:

– Целехонька императрица. Ну, так что делать зачнешь, фон Гофен?

Я ответил немедля:

– Вытащу из любой темницы, в которую ты ее засадил. Верну ей престол государства Российского. Только скажи, где она? Клянусь, я позабочусь о том, чтобы с твоей головы ни один волос не упал.

Сейчас я мог обещать ему все, включая звезду с неба. Лишь бы сказал, куда они спрятали императрицу. Наизнанку вывернусь, но спасу.

Глаза Ушакова заблестели.

– В месте надежном ее содержу. С охраной хорошей, что человеку чужому подступиться не даст.

– Значит, не смогли ее все же убить. Рука не поднялась на самодержицу! – радостно воскликнул я.

Ушаков кивнул:

– Волынский, тот, может, и сумел бы. Нраву он дикого. Да и грехов за ним поболе, чем у меня накопилось. Его когда-то Петр Великий казнить собирался, да помиловал. Потом еще в опалу попадал, чудом выкрутился. Он убил бы. А я не смог. В место тайное царицу вывез, от глаз Елизаветы Петровны подальше.

– Собирайся, Андрей Иванович. Едем за императрицей, – решительно произнес я, чувствуя в себе необыкновенный подъем жизненной силы. – Если обманул, пеняй на себя. Я не в настроении шутки шутить.

Ушаков резко встал:

– И мне не до шуток, фон Гофен. Гляди.

Он вытащил из кармана камзола свиток, протянул мне:

– Читай внимательно. Опосля поговорим. Токмо вели орлам твоим выйти ненадолго. Бумага сия зело секретная.

Повернувшись к Муханову и гренадерам, я попросил их покинуть помещение. Ушаков удовлетворенно кивнул.

Я развернул документ, пробежал глазами текст. С каждой новой строчкой внутри у меня закипало все сильнее и сильнее. Это был документ, составленный лично императрицей Анной Иоанновной. И если написанное в нем соответствовало действительности… Я поднял голову и увидел хитрый прищуренный взгляд Ушакова.

– Что скажешь, майор? Больше не считаешь меня комплотчиком? – Генерал подмигнул.

Я чуть ослабил ворот рубахи, набрал в грудь побольше воздуха:

– Господин генерал-аншеф, простите, я в полном недоумении. Ничего не понимаю.

От прочитанного голова шла кругом. Похоже, все было не так, как представлял себе я.

Великий инквизитор вновь опустился в кресло, сцепил пальцы рук и произнес:

– Это мне надо перед тобой виниться, фон Гофен. Прости старика. Надо было тебе сразу открыться, токмо мешала мне цидулька одна.

Он покопался в столе и протянул мне еще одну бумагу:

– Поизучай вот.

Я впился в нее глазами. Это был донос в классическом стиле. Некий аноним обвинял меня в целой куче злодеяний. Дескать, слышал от меня хулу и непотребные слова в адрес государыни, Бирона и прочих высокопоставленных вельмож. Клеветник бил наверняка, чтобы похоронить меня если не под одним обвинением, так под другим. Нормальная практика удаления конкурентов. Не иначе Балагур расстарался.

– И вы поверили всей этой гнуси? – слегка осипшим голосом спросил я.

– Но ты же поверил в то, что я стал заговорщиком, – пожал плечами Ушаков. – Вот и я чуточек в тебе засумлевался. Жизнь, она ко всякому приучает. Друзья врагами становятся, враги в товарищах ходить зачинают. Такие персоны в измену переметнулись, что уж о тех, кто титулом да чином не вышел, сказывать! Не мог я сразу все выложить. Однако ты, барон, испытание прошел с честью. Теперь могу тебе полностью довериться.

– Ваша светлость, так был заговор или не было? Что случилось? Я уже совсем запутался, – признался я.

– Был комплот. Как не быть? – подтвердил Ушаков. – Донесли людишки мне верные, что снюхалась цесаревна Елизавета с посланником хранцузским. Денег от него через лекаришку своего Лестока вытребовала. С гвардейцами старой гвардии шашни водить стала. А когда Волынский ко мне подошел да речи о моей опале неминучей повел, стало мне ясно, что и кабинет-министр тоже под Лизаньку подлаживается и комплот вокруг цесаревны образовался. Кинулся я к матушке с новостями такими, а она верить мне отказалась. «Лизка моя, – говорит, – трусиха отчаянная, да голова у нее пустая, тряпками новомодными забитая. Токмо о балах с машкерадами и думает. Какая из нее комплотчица?»