Дмитрий Дашко - Прощай, гвардия!

Впятером мы ворвались в караулку, застав там капрала с белой повязкой на рукаве и нескольких солдат-ингерманландцев, которые ничего не понимали в происходящих событиях и верили в естественную смену власти на троне.

– Встать, изменщики! – рявкнул я на них.

Караульных будто подбросило. Они мигом вскочили на ноги. Я с размаху двинул капралу по морде, решив ничего не спускать белоповязочникам. Сейчас они были для меня в разы опасней шведов. Улетев в угол, капрал медленно сполз по стене и закрыл глаза. Сотрясение мозга я ему обеспечил.

Без него обрабатывать оставшихся было значительно легче.

– Как смеете вы, солдаты государевы, с мятежниками хороводы водить? – закричал я на опешивших от скорой расправы ингерманландцев.

– Так рази мы… – робко отозвался один из них, окончательно перестав соображать, что творится на этом свете.

– Немедленно выпустить всех, кого арестовали этой ночью, – приказал я тоном, не терпящим возражений.

Даже в одном нательном белье вид мой внушал уважение. Солдаты побежали открывать камеры.

Скоро к нам присоединились мои друзья-гренадеры. Чижиков успел подраться со своими конвоирами, и теперь его скулу украшал огромный синяк.

– Ну, ты и даешь, братец!

– Ничего, вашскородие, то дело пустяшное, – заверил меня мой бывший «дядька». – Я тому, кто энтакое безобразие надо мной учинил, всю физиономию своротить сподобился. К дохтуру ево повезли. А меня еще чуток помутузили, ну да мы к тому привычные.

С Михайловым тоже обошлось. Гренадер выглядел здоровым и полным сил.

Вдвоем они стали спрашивать меня о происходящем. Я, как мог, пояснил.

– Выходит, эта курва толстомясая, Лизка, сию кашу заварила, – покачал головой Чижиков.

– Верно, – подтвердил я. – Только мы это знаем, а остальные – нет.

Всего казематы охраняло около роты дежурившего по нуждам Тайной канцелярии Ингерманландского полка. Понимая, что нам не совладать с такой силищей, я отыскал свой мундир, переоделся и отправился вместе с Мухановым на поиски старшего. Встретившиеся на пути фузилеры не препятствовали нам, ибо не догадывались, что имеют дело с арестантами. Наоборот, даже брали «на караул», хоть и косились на сломанный эполет Муханова. Однако мундиры императорской гвардии оказывали волшебное действие: препон нам не чинили.

Можно было бы сразу махнуть отсюда на свободу, но зачем такая свобода, пусть даже столь манящая и доступная? Нельзя сворачивать с намеченного пути.

Работенка нам предстояла воистину гераклова: «всего-навсего» запихнуть съехавшую телегу истории в правильную колею. Ради этого я был готов на все.

Мои товарищи заряжались от меня решимостью идти до конца, каким бы безнадежным это ни выглядело.

Командиром ингерманландцев оказался дородный капитан-поручик, помнивший меня еще по Крымскому походу. В тот момент, когда я ворвался к нему, он приканчивал нехитрый ужин, состоявший из куриной ножки и соленых огурцов. Возле стола, угодливо согнув спину, стоял денщик.

– Фон Гофен, чем обязан? – изумился капитан-поручик.

– Слово и дело государево! – объявил я. – У меня важный разговор, не терпящий отлагательства.

Офицер торопливо дожевал курицу и жестом выслал из комнаты денщика.

– Слушаю вас.

Хоть он уже начинал подозревать, что дело нечисто, скажу по правде, мне составило большого труда убедить его хотя бы не мешать нам. Капитан-поручик был весьма осторожным человеком и опасался опрометчивых шагов. Я его понимал. Власть остается властью, даже если установлена незаконным путем. Лишь единицы находят в себе силы бросить ей вызов.

– Ушаков никуда не уезжал? – поинтересовался я у капитан-поручика.

– Куда он денется? У себя сидит. Велел не пущать никого.

– Ну, нас-то он примет, – усмехнулся я, взводя курки пистолетов. – С такими аргументами – как не принять?!

– Генерала охраняет десяток нижних чинов с белыми повязками, – осторожно предупредил капитан-поручик. – Нынче они тут за главных. Кличут себя императорской лейб-кампанией. Велено все приказы их исполнять, хучь среди них даже капрала завалящего нет.

– Ничего страшного. С них-то мы и начнем, – многозначительно сказал я. – За то, что опозорили свои мундиры, разговор у нас с ними будет короткий.

Как она была хороша – с серебряным крестом в руках, с орденом Святой Екатерины на шее, когда появилась перед съезжей избой Преображенского полка! Молодая, разрумянившаяся, в гвардейском мундире, который так ей шел. Она знала, что военная форма выгодно подчеркивала достоинства ее фигуры, и любила наряжаться в мужскую одежду.