Борис Батыршин - Коптский крест

Когда большинство московских «заведений с напитками» уже закрывалось, именно здесь охочий человек мог раздобыть живительной влаги; впрочем, и во всякое другое время местные винные лавки и шланбои [112]не знали отбою от посетителей.

Там он и застал Аркашу – в компании двух пропитых молодых людей, один из которых представился драматургом Глазовым, а другой вовсе не представился – лишь глядел на Никонова мутными, залитыми хлебным вином [113]глазами да мерно икал.

Сам Коростеньков, одетый в чистую полотняную пару, при шляпе калабрийского разбойника и шотландском шарфике, завязанном на модный манер «неглиже с отвагой а-ля «черт меня побери», сидел, откинувшись, на скрипучем деревянном стуле и курил огромную дешевую сигару. Он встретил лейтенанта, брезгливо озиравшего чадный мрак распивочной при «Собачьем зале», так, будто ждал его здесь уже, по меньшей мере, несколько часов:

– Ну вот, друг, спасибо, что пришел! А то без тебя чего-то не хватало. Иди, причастись… а я вот запутался, брат, запил. Кисти видеть не могу, бросил, сижу вот в здешних палестинах, жду творческого авантажа.

Такая манера, впрочем, ничуть не удивила Никонова. Он дружески кивнул Аркаше и подсел на свободный стул. Драматург Глазов немедленно вскочил и со словами «Я мигом, господа» удалился в сторону стойки; безымянный же икающий компаньон сделал движение, как бы падая лицом в стоящие на столе тарелки; однако удержался, кое-как выпрямился и продолжил свое размеренное занятие.

Отправляясь на поиски Аркаши, лейтенант предусмотрительно переоделся в цивильное платье. Появляться в подобных местах в офицерской форме мало того что было моветоном и прямо запрещалось уставом, так еще могло и привести к нешуточным неприятностям. Людей в форме на Живодерке всегда недолюбливали. Но Никонов, не раз в кадетские годы посещавший богемные и просто сомнительные заведения Санкт-Петербурга, понимал нравы обитателей «Собачьего зала». Куда только делся образ утонченного, холодно-презрительного, англизированного морского офицера? За столиком теперь сидел то ли мелкий чиновник, то ли начинающий присяжный поверенный – только вот прямая спина да отчетливая посадка выдавали в Никонове военную косточку. Да, пожалуй, еще и неистребимая брезгливость, заставлявшая его не прикасаться к остаткам драматургического застолья.

– Знаешь, Аркадий, мне тут понадобился твой взгляд, как художника, твоя профессиональная консультация. – Никонов принял из рук подошедшего драматурга Глазова граненую стопку зеленоватого стекла и поспешил перейти к делу. – Ты, милый друг, помнится, когда-то был связан с реставрацией миниатюр? Мне бы надо, чтобы ты осмотрел кое-какие репродукции и подсказал, чья это работа.

Дело закипело. Аркаша единым духом опрокинул принесенную для Никонова стопку; тем временем драматург Глазов, повинуясь указующим жестам Коростенькова, освободил стол и рысцой побежал в соседнюю лавку за лупой. Когда искомый инструмент был принесен, Аркаша, на которого, казалось, никак не подействовала принятая внутрь порция хлебного вина, долго ползал с увеличительным стеклом по открыткам, то в раздражении отбрасывая их в сторону, то надолго приникая к очередному картонному прямоугольничку.

Наконец он выпрямился, шумно выдохнул и укоризненно посмотрел на Никонова:

– Ну, брат, ты и задал мне задачку. Признаюсь – я такого отродясь не видел. Ты уж строго не суди старого пьянчугу, но, пожалуй, я тебе и вовсе помочь не смогу. Не знаю. Сказал бы, что это фотокарточки, – только это не так. И цвета какие… я вообще не понимаю, как это может быть сделано.

Было видно, что художник изрядно озадачен. Хмель с него почти слетел, и теперь он смотрел на Никонова вполне ясными глазами – и в глазах этих отчетливо читалось недоумение.

– Скажи честно, Серж, где ты это взял? Я всякого навидался, но ты мне поверь – такое даже старику Евреинову [114]не снилось! А детали какие! Я бы сказал, что это большие полотна, только сильно уменьшенные, – но кто их писал? И как уменьшил? Нет, брат, такого решительно не бывает. Это точно фотоснимки – но как? Кто научился так снимать? Пойми – это даже не миллионы, это… ты просто обязан рассказать мне, где ты все это взял!

Избавившись кое-как от Аркаши, Никонов с облегчением покинул Живодерку. Впрочем, какое там облегчение – на душе у него скребли кошки. Масса несоразмерностей, накапливающихся вокруг двух его юных гостей, превышало все разумные пределы. Сверхсовременная техника фотографии… незнакомые приемы обращения с оружием, продемонстрированные старшим из мальчиков. Непонятные словечки, порой проскальзывавшие в его речи, да и сама манера говорить, до странности отличающаяся от всего, что мог припомнить Никонов. Вроде и московский акающий говор, но…