Константин Соловьев - Америциевый ключ

- Иди сюда… - он даже не мог понять, мысль это была или слова.

Содрогающийся в пароксизме накатившей эйфории и одновременно парализованный, Ганзель даже не заметил, как мушкет упал на пол – пальцы разжались сами собой, перестав получать сигналы от мозга.

Синяя Мальва.

Он влюбился в нее еще в тот миг, когда впервые увидел, в смрадном зале «Трех трилобитов». Просто отказывался признать это в своем слепом акульем упрямстве. Она – удивительное творение, вылепленное миллионами причудливых хромосомных сочетаний. Творение, которое просто не могло оказаться в омерзительном, пропахшем всеми человеческими пороками, Вальтербурге. Но оказалась – в нарушение всех мыслимых законов геномагии и логики.

Флюиды их тел соприкоснулись, вступив в реакцию прямо в воздухе. Они были предназначены друг другу. Любовь к ней была заточена в его клетках, в его генетическом материале. И все мучения, вся неуверенность, вся боль последних лет происходили оттого, что он не мог ее найти. И нашел – на окраине мира, сам сперва не осознав произошедшего чуда.

- Ты милый, - сказала Синяя Мальва, поводя плечами. У нее были удивительно грациозные плечи, хоть и скрытые синим шелком, тонкие, как у подростка, трепетные, как тело юной стрекозы. И от мысли, что он может их сжать своими грубыми руками, у Ганзеля весь мир покачивался перед глазами, - Ты ведь чувствуешь то же, что и я, наглый мальчишка?

- Да, - сказал Ганзель, безотчетно улыбаясь и делая шаг ей навстречу.

Он видел лишь ее улыбку, и губы, тоже, казалось, созданные из мягчайшего шелка. Бездонную синеву глаз. Озера, в которых величайшим счастьем было бы утонуть.

Это сказка, звенела, захлебываясь от восторга, мысль где-то в подкорке. Они нашли друг друга, и встретились. Теперь все будет хорошо, как в настоящей сказке. Они уедут отсюда. Вместе, он и она. Люди, которые не должны были встретиться, но встретились в самый неподходящий момент. И они будут счастливы вместе, где бы отныне ни оказались. Им больше не будет дела до геноведьм, деревянных кукол и никчемных пробирок.

Что-то было неправильно, обрубленный остаток мысли, не додуманный им до конца, трепетал на дне сознания, как отсеченная рука, чьи пальцы все еще рефлекторно дрожат. Что-то было не так. Что-то изменилось. Но обрубок этой мысли смяло слоями страсти и нежности, которые заполнили его в мгновение ока, когда Синяя Мальва протянула к нему свои руки.

Ганзель качнулся ей навстречу, готовясь заключить ее в объятья. Он видел, как приоткрылись лепестки роз - нежные тонкие губы, как мягко блестел за ними язык. Удивительно, на миг он показался Ганзелю не мягким и розовым, а острым и серым, беспокойно елозящим за жемчужными зубами в провале рта подобно тому, как елозит в своей норе насекомое. Впрочем, мгновением позже это перестало вызывать беспокойство. Это не играло никакой роли. От Синей Мальвы пахло настолько бесподобно, что у Ганзеля на глазах выступили слезы. Он ощущал себя самым счастливым человеком на свете, и счастье это перло из него наружу, не в силах уместиться в теле.

Что-то было не так.

Эта мысль зудела мучительно, как завязшая в тканях тела заноза. Крошечная, но пропитанная ядом. Она была не в силах отравить охватившего его счастья, но в то же время делало это счастье не полностью завершенным. С маленьким, но досадным изъяном. Надо было отыскать ее причину, но это казалось невозможным – мысли были ватными, как и тело, липли друг к другу и отказывались рассредоточиваться. Под их толщей невозможно было ничего обнаружить. Он чувствовал себя смертельно-пьяным, не способным разобраться даже в том, что происходит. Счастье, окрылившее его и подталкивающее навстречу Синей Мальве, на миг показалось ему неестественным. Слишком приторным, как испортившееся варенье.

Был лишь один способ очистить мысли и сообразить, что происходит.

- Я люблю тебя, Ганзель, - прошептала Синяя Мальва, приникая к нему. Он ощутил шелест прохладного шелка под пальцами. Невыносимо-свежий и прекрасный запах заполнил носоглотку и легкие.

- Я тоже, - сказал он хрипло, бессмысленно улыбаясь,- Я тоже тебя люблю…

И изо всех сил ударил себя кулаком в лицо.

Удар был короткий и сильный, без замаха. Хороший удар, отлично подходящий для драки в трактире, хлесткий и злой. Таким ударом можно опрокинуть с ног. Но он устоял, лишь мотнулась на шее голова.

Мгновением позже мир переменился. Нет, понял Ганзель, это был какой-то другой мир. В котором он стоял, пошатываясь, безоружный, с хлещущей из носа кровью, а в шаге от него стояла жестокая кукла в оболочке из синего шелка. Запах собственной крови мгновенно, хоть и болезненно, отрезвил его.