Ма. Лернер - Другая страна

На повороте стоял столб с табличкой "Памяти Дова", ниже на иврите, английском и арабском написано: "Свободных мест нет, проезжайте. Чужим здесь не рады." Это хорошо поясняли врытые прямо в дорогу здоровенные бревна, так что проехать можно было, только петляя между ними, очень медленно. Заметив машину, навстречу вышел совершенно незнакомый парень лет шестнадцати, с автоматом, еще двое приготовились прикрывать его. Подойдя ближе, он радостно заулыбался:

– Здравствуете, товарищ майор. А мы вас заждались.

– А ты кто такой? – с интересом спросил я.

– Я – сын Шифмана, отрапортовал он, вставая по стойке смирно. – А это, – он махнул в сторону остальных, – тоже наши ребята. Когда мы переехали, нас сразу в охрану наладили. Тут, поначалу, много народа ходило, так мы сразу дорогу перекрыли. Теперь спокойнее стало.

– Ну, служи, – сказал я неопределенно, – Кто хоть начальство то ваше?

– Так известно кто, – вылупился он на меня. – Анна Томски! Вот поедете, там такой красивый двухэтажный дом с большим знаменем на крыше, сразу видно.

– Ну, ты майор, вообще, – сказал водитель, трогаясь. – Тут твоя жена всех построила и командует второй месяц, а ты и не подозреваешь.

– Ты, давай, баранку крути, – ответил я.

А ведь, действительно, это я первый раз приехал, а многие уже бывали, и никто не заикнулся. Да и по телефону, когда говорим, она промолчала. Вот так, один раз приедешь домой и обнаружишь нового мэра Иерусалима, хотя один сюрприз я уже получил, но про это хоть мне известно…

Дверь была открыта, дома никого, и, сгрузив все свое железо, я сразу пошел осмотреться. Нормальный дом, большой внутренний двор, деревья надо посадить для тени. Есть даже второй этаж, с выходом на крышу, видно кто-то не бедный проживал. Бак для воды, новый. Мебели не наблюдалось, хоть все было свежепокрашено. Если что и было раньше, уже выкинули. В детской, в кроватке, лежали двое. Дов и этот самый сюрприз.

Рыжая девчонка, лет пятнадцати, сидевшая рядом, испуганно вскочила.

– Тихо, тихо, – зашипела она. – Недавно уснули.

– Ну, дай хоть посмотреть, – попросил я, подходя поближе. – Тебя как зовут?

– Геула, – отвечает, – А я тебя знаю.

– Меня все знают, вот только жены вечно нет, – пожаловался я ей.

– Да она сейчас прибежит. Когда машина приходит, сразу сообщают, кто вернулся.

– Охрана старается?

– Да, снизу звонят. Тут вначале на весь поселок человек двадцать было. А по ночам несколько раз кто-то приходил. То ли арабы, уходившие с Иерусалима, то ли грабители. Даже стреляли. Так Анна всех организовывала. Потом стали наши приезжать, у кого семьи есть. Теперь нормально, хоть не боишься во двор ночью выйти. Но у нее, все равно, полно работы. Вечно с кем-то договариваться надо, то свет проводить, то телефон, то канавы под канализацию, какие то земельные дела – где граница поселка, и куда мы относимся. Вот я с детьми и сижу, пока ее нет. Да, – вспомнила она, – я сестра Гарика Кантора, сержанта из первой роты.

– Так никого и не нашла? – спросил я.

– Нет, она приехала одна с ребенком, кто такая никто не знает, откуда тоже. Сошла с трапа и сразу в Иерусалим. Вроде, к знакомым. Ничего, кроме имени – Анна Маршак. Судьба, наверное, такая – приехала и под обстрел. Я и в министерстве внутренних дел была, и в мэрии. Никто не пропал, никого не ищут. Объявления по всем газетам давала.

– Ты ребенка врачам показывала?

– Так сразу, как из-под обломков вытащила. Все нормально. Никаких повреждений, живая-здоровая, только голодная была. Ну, я ей грудь дала, а потом уже не смогла отдать в полицию.

– И что делать будем?

Она резко повернулась ко мне, глядя знакомым взглядом "Я все решила".

– Будет у нас двойня. Мальчик и девочка. Свидетельство о рождении мне уже выписали, на то же число, что и Дову.

– Вот так и бывает, в жизни, – грустно сказал я, – Уедешь не надолго, а у тебя уже двойня.

– Вот и уезжай, пореже, – отрезала Аня.

– И как ее зовут? – спросил я.

– Егудит записала.

– Дита, значит.

– Не боишься, что могут появиться родственники? Потом еще тяжелее отрывать будет от себя.

– Мать не появится. А от остальных как-нибудь избавимся.

– Ты моя волчица, – говорю, гладя ее по голове, – всех покусаешь, кто на твоего детеныша не так посмотрит.

– Значит, не сердишься? – спрашивает и вроде случайно прижимается.

– Да за что? Ты ж доброе дело сделала, а прокормить вместо одного младенца – двух, как-то сможем. Вот если бы ты принесла домой не грудную девочку, а мальчика, лет восемнадцати, то я бы очень рассердился.