Ма. Лернер - Другая страна

– Это такие интересные бумажки с цифрами? Я их видел, но вообще-то нам дают талоны на питание, денег пока не наблюдается.

– Ладно, это мы потом обсудим, а теперь, – сказал я, разливая по стаканам, – а теперь, выпьем за Победу.

Мы посмотрели друг на друга, встали одновременно и молча выпили.

– Ребят помянем, – сказал он негромко, – тех, кто не дожил. За тех, кто не струсил и не предал. За наших погибших товарищей.

Мы просидели до самого вечера. Выпили основательно, вспоминая погибших. Ко мне он не захотел. Говорит, уже в мирное время, как вернулся, все прикидывал, кому что поручить если вон тот погибнет. Так и свихнуться недолго. Строить хочет, чтобы вернуть, что разрушили. Тоже какой-то заскок. Когда его понесло в туалет, я окликнул официанта:

– Тут телефон есть? Ага, спасибо. Привет. Что значит кто? Начальство надо узнавать сразу, даже если голос нетрезвый. Нина где-то рядом? Ну, позови к телефону. Нина, солнышко, что ты там мне рассказывала про своего дядьку? Что, такая проблема людей найти? Настолько разборчивый? Частник со старым воспитанием – халтуры не терпит и гистадрутовцев на дух не переносит. Это хорошо. Есть у меня работник. Молодой, здоровый, окопы копать умеет. Я знаю, что это не по профилю, зато, переучивать не надо. Пусть посмотрит, не понравится – выгонит. Будет, будет стараться. Давай – потом перезвонишь. Какой тут номер? – это официанту. – Жду. Махнул Дану, – Садись. Еще один звонок и к тебе съездим.

– Анна, извини, тут дело у меня дело появилось. Часом к одиннадцати подъеду. Ну, что ты, совсем не много. Бутылка на двоих – это нормально, – успокаивающим тоном сообщил ей, одновременно показывая кулак подмигивающему мне официанту, тыкающему пальцем, в стоящую на столике посуду. – Все будет в порядке, посмотрю, что к чему и приеду. Назад ты поведешь. Целую.

Даниил смотрел на меня с изрядной завистью.

– И когда это ты так говорить на иврите насобачился?

– А, сунь любого, чтобы вокруг никто по-русски ни бум-бум, быстро научишься. Некоторые еще принципиально делают вид, что не понимают. Давай-ка последнюю, за то, что мы встретились.

– Да, – сказал, поднимая трубку на звонок. – Записываю. Очень хорошо. Объявляю тебе благодарность от моего командования. А в патрулирование все равно не возьму. Ты свое дело делай. Некормленый солдат – это не солдат, а сплошное недоразумение, идти не может, в цель попасть не в состоянии.

Повесил трубку и помахал официанту. Он притащил сверток.

– Значит, слушай, сам напросился. Есть такой мужик, Шломо Вайс, из Австрии. Занимается отделкой – штукатурка, покраска ну все что нужно. Воспитание у него немецкое – порядок и качество. Зато выходит у него красота, даже по здешним стандартным домам. Помощника на днях погнал, за пьянку. Вот тебе адрес. Завтра суббота. Послезавтра, в восемь утра, чтоб как штык был у него перед глазами. Проверишь, на практике, на что способен. А теперь поехали, посмотрю, где живете и с матерью твоей поговорю. Она, наверное, уже волнуется, куда ее обормот девался. Это? Это шашлык дополнительный с салатами. Да брось, знаю я, как люди едят, когда у них только по карточкам – а у нас нынче праздник.

Я впервые попал в такой лагерь – для репатриантов. Ну, бараки, покрытые жестью. Летом, конечно, духота внутри будет страшная, сердечник и помереть может. Мусор на улицах и дети прямо в грязи возятся. Общая территория барака, поделенная фанерой на маленькие закутки, где есть место только для кровати и прекрасно слышно, что там, у соседей делается. Прямо как в 12 стульях, "А они всегда примус заводят, когда целуются". Только в жизни это совсем не смешно.

Жить можно, бывает и хуже. А пугали, меня, пугали. Я такого добра насмотрелся еще в Союзе. Нет, если люди приехали с какой-нибудь Германии, или имели собственный дом в Ираке, их понять можно. Нас советских, такой ерундой не запугаешь. Я почти в таком же бараке вырос. Потом в общаге и казарме жил. Только там отопление было, а здесь охлаждение требуется. Печку давно придумали, а вот кроме не спасающего от жары вентилятора пока еще ничего нет.

У входа в барак стоял какой-то страшно худой мужик и почему-то в одних штанах. Как его ветром не унесло, при таком весе, было не понятно.

– Вы говорите по-русски? – обратился он ко мне.

– Не только говорю, но и пишу, матерюсь и выпиваю! – радостно сообщил я ему.

– У вас сигареты не будет?

– Не курю, – сказал я и сунул руку в карман.

Он резко шарахнулся в сторону, прикрывая руками голову.