Елена Горелик - Пасынки

— Ты изменился, крестник, — сказал он. — Ранее глаз поднять не смел, целые кружева из слов выплетал. На прочих глядел, как на навоз. Теперь, вижу, совсем у нас освоился. Не наглеешь — тоже хорошо. Может, скажешь, что тебя изменило?

— Я учился у всех, кого узнал за этот неполный год, — признался князь. — В том числе и у вас.

— Какой же урок извлёк?

— Гордыня — смертный грех, — с улыбкой, глядя своему крёстному в глаза, ответил альв. — Так уверяет Священное писание. Лично я сделал вывод, что гордыня — мать всех грехов. Вот, пожалуй, то, что изменило меня сильнее всего.

— А. Тут ты прав, — государь с глухим стуком открыл дверцу низенького шкафчика, стоявшего по правую руку. — Россия-матушка из кого хошь грех сей вышибет. До недавней поры думал, что я один такой, с кем она не совладала. Вот, глянь-ка, — он вынул из шкафчика и водрузил на стол плоскодонную немецкую корзинку, плотно уставленную бутылочками и горшочками с привязанными к горлышкам бумажками. — Видишь, чем я жив отныне? Ем по часам, почти одно постное, микстурами по уши заливаюсь. Тошно, а терплю. В молодости нагрешил, теперь отвечаю.

Лицом, голосом, интонацией, да и всем своим видом он сейчас являл собой живую аллегорию отвращения и подспудного гнева. Само собой, в поедании постных кашек вместо хорошо прожаренного куска мяса и питии микстур вместо вина приятного мало. Альв тихо порадовался, что Пётр Алексеевич, побывав на пороге смерти, понял одну простую истину: ему не двадцать пять лет, а пятьдесят два года. В конце мая [29] 9 июня по новому стилю, 30 мая по старому. будет пятьдесят три. Для человека его рода занятий, обладающего такой коллекцией предосудительных привычек и недолеченных болезней, возраст более чем внушительный. Ему действительно придётся всю оставшуюся жизнь сидеть на лекарствах и не допускать даже мысли о нарушении строгого распорядка. Но князь крепко сомневался, что причиной тому была жалость к самому себе.

Поздновато он осознал и другую тонкость, совершенно не знакомую альвам: сейчас Пётр Алексеевич разговаривал с ним не как государь, а как будущий родственник. «Без чинов», значит. Альвы ранее без чинов не обходились. Даже дети Высших беседовали с родителями, стоя на коленях и не смея поднять взгляд. Здесь не так.

Здесь очень многое не так, как они привыкли.

— Тебя Аннушка видеть хотела, — негромко сказал государь. — Где мой кабинетец, помнишь? Там она, с письмами работает. А я задержусь ненадолго.

— Надеюсь, вы скоро присоединитесь к нам.

— Ступай уже, — с коротким смешком проговорил Пётр Алексеевич.

Альву едва удалось скрыть иронию во взгляде: спроваживая гостя в другую дверь, император явно не хотел, чтобы тот видел его следующего посетителя. Что ж, политика — дело сложное и запутанное, а князь Таннарил здесь не настолько свой, чтобы доверять ему безоглядно. Это как раз было понятно. Да и не интересовал князя этот самый визитёр. Куда интереснее было, поступил ли Меншиков именно так, как рассчитывал хитрый альв?

В любом случае это будет известно не ранее завтрашнего утра, а то и позднее. А, стало быть, незачем забивать голову ненужными мыслями. Сестру он любил искренне, с раннего детства, и всегда рад поговорить с ней. Тема для подобного разговора всегда найдётся.

Сколько ни приезжал князь в Петербург, каждый раз видел этот город по-новому. То в отливающем серебром свете северного солнца, то в сумерках летней белой ночи, то под косым холодным дождём, то в белой корке утоптанного снега. И каждый раз убеждался, что новая столица России была овеществлённой мечтой русского государя. Притом, мечтой, ещё до конца не исполнившейся. Фасады зданий были хороши, но задние и боковые стены выстроены кое-как. Местами улочки настолько узки, что, случись поблизости давка, быть множеству погибших… Одним словом, здесь был огромный простор для нового строительства. Место, прямо скажем, не самое удачное выбрано. Князь Маэдлин, как знаток всего, что связано с водой — на родине он, собственно, и специализировался на водной магии — утверждал, что город при неблагоприятном стечении обстоятельств будет не раз и не два затоплен. И даже начал составлять проект постройки дамб, долженствующих снизить вероятность наводнений.

Набережные тоже стоило бы облицевать камнем, и не так, как сейчас, на скорую руку, а понадёжнее. А то, вон, кое-где снег сходит вместе с вымосткой. Хорошо, что сапоги добротные, тёплые, не протекают, можно не петлять, обходя лужи, и не прыгать через них, как то делало большинство обывателей. Но смотреть следовало в оба. Кареты — ещё куда ни шло. Их далеко слышно, можно загодя убраться с дороги. Всадники, в особенности курьеры — эти были опаснее, но не для альва с его слухом. Куда большую опасность представляли воришки — класс существ, совершенно не известных в его родном мире. Дома кража редких амулетов и известнейших драгоценных камней была высоким искусством, этим промышляли самые ловкие авантюристы всех цивилизованных рас. Похищения редкостей готовились десятилетиями, и если удавались, то память об этом сохранялась в веках. А вчера он сломал руку тощему оборванцу, нагло сунувшему оную конечность в его карман, и едва не расплющил о стенку приятеля того оборванца, вздумавшего тыкать в альвийского князя какой-то плохо отточенной железкой. Куда катится этот мир… Когда альв рассказал о случившемся Степану, тот покачал головой.