Елена Горелик - Пасынки

«…Знаешь ли ты, сынок, почему христиане таврийские не радовались нашему приходу? Они говорили: вы, мол, уйдёте, а татары с турками останутся.

А знаешь, когда они устроили настоящий праздник? Когда поверили, что мы не уйдём .

В тот день как раз батюшка повелел огласить указ, упраздняющий Крымское ханство и учреждающий Таврийскую губернию. А татарам и туркам предписывалось либо присягнуть на верность императору и принять веру христианскую, либо уходить в земли, подвластные своим единоверцам.

Ты знаешь, что они выбрали. Присягнуть императору они ещё могли, но батюшка прекрасно знал, что это будут плохие подданные. Гнать их силой? Увольте. Пусть лучше сами уходят. Для того и было добавлено положение о вере. За магометанство они держатся крепко. Ну и храни их Аллах, в землях турецких. Пусть живут, где хотят, но только не там, где предки их, побив и поработив более древнее население, свили разбойничье гнездо.

Нам бы это удержать, сынок. Не потому, что так батюшка завещал, а потому, что иначе даже твои дети и внуки не смогут спать спокойно…»

Памятуя, за что атаман Краснощёков угодил под суд, Пётр Алексеевич его казаков в штурме не задействовал. Донцы занимались морской операцией, сперва поджигая стоявшие на рейде купеческие суда, а теперь беспрепятственно грабя те, которые поджечь не успели. Но сам атаман явился в лагерь русского войска, куда солдаты, согласно традиции, уже сносили трофеи, складывая их под знамёна. Мешки с барахлишком, свёртки драгоценных тканей, домашние сундуки, оружие, ковры, дорогая одежда, шкатулочки, из которых зачастую вываливалось блестящее содержимое, расшитые кошели… и плачущие женщины. Их тоже считали трофеями и приводили «под знамя». Турчанки, гречанки, караимки, армянки, татарки… Атаман увидел в рыдающей толпе парочку холёных светловолосых бабёнок в изорванных, но очень дорогих платьях. Никакого сочувствия к ним старый казак не испытал: коль в охотку обасурманились, пускай терпят. Домой научены вернутся. Но эта мысль мелькнула у него мимоходом. Иван Матвеевич не без удовлетворения отметил, что государь сумел создать не только боеспособную, но и дисциплинированную армию. В Нарве-то всякое бывало, да и в Персидском походе тоже не обходилось без случаев разных, навроде драк солдат за трофеи. А тут, гляди-ка, тащат в лагерь всё, что нашли, и слова худого друг дружке не скажут. Ещё и хвалятся, кто сколько принёс. А если кто колечко какое, или, там, платок шёлковый для своей бабы припрятал до дележа, так ему свои же бока намнут.

Почти совсем как казаки. Атаман даже умилился.

Чуть в сторонке от куч добра и толпы женщин, коих охраняли караулы, выставленные у каждого знамени от того или иного полка, он увидел солдата. Трудно было сказать, сколько тому солдату лет: лицом вроде не стар, а почти седой. Стоял солдат, хмурый, словно осенняя туча, и держал за плечо девчонку лет пятнадцати. Тоненькую, чернявенькую и дрожащую.

— Нет, братцы, — говорил солдат однополчанам, подошедшим поинтересоваться, почему товарищ не ведёт добычу под знамя. — Не обессудьте. Эта — моя. Попа дождусь, сразу и повенчает.

— Она ж веры басурманской, — возразил кто-то.

— Стало быть, сперва покрестит её, а после повенчает, — упрямо твердил седой. — Не обижайтесь, братцы. Не могу я её в обоз отдать. Жалко девку.

Девчонка и впрямь была хороша, из тех, что в справных баб вызревают. Такую атаман бы для сына взял без разговоров. Стояла, заплаканная, и дрожала, будто от холода. Седого солдата, что её за добычу взял, боялась отчаянно, но понимала, видать: он — её единственная защита от других. Ну, и, как все бабы басурманские, против судьбы не шла. Что ж, этой повезло. Иным хуже пришлось.

— А хороша бабёнка, — за спиной атамана раздался знакомый насмешливый голос. — Был бы помоложе, сам бы потягался за такую.

— Твоя, царь-батюшка, всяко получше будет, — спокойно ответил солдат, нисколько не смутившись.

Обернувшись, Иван Матвеевич едва не помянул чёрта. Плохо. Не услышал, как со спины подошли. Хоть и сам император с ним такую шутку сыграл, а обидно: старость, видать, и впрямь подкралась. Вот женщину в тёмно-зелёном платье, что шла обок с государем, он и сейчас не слышал. Зато не сводил глаз с её острых ушей.

— Вот шельмец! — захохотал Пётр Алексеевич. — Видала, Аннушка, как вывернулся? Молодец!

— Пожалуй, это самый непринуждённый комплимент из всех, что мне доводилось слышать, — с улыбкой проговорила альвийка, поправив на плечах большой красивый платок.